К тому моменту, когда меня окончатльно понесло в философию, мы уже вернулись к площади перед воротами (я полюбовался сиротливой кучей своих вещей) и опять дошли до внешней стены — уже с другой стороны заставы. Здесь, раздвинув обычные постройки, возвышалась замеченная мною ещё при подъезде к укреплению наблюдательная вышка: кажущаяся высоченной с такого ракурса ажурная конструкция из невесть каким трудом доставленных сюда брёвен. Видимо, башню из глины, раствора и опалубки нужного размера сделать надёжной не получилось, вот и пришлось собирать конструкцию из драгоценного здесь дерева.

Короткий зимний день всё отчетливее скатывался в вечерние сумерки, но если на улице ещё было довольно светло, то за открытой Фомозой дверью в доме рядом с вышкой сгустилась кромешная тьма. Где-то в глубине помещения тлел тусклый огонёк лампы, но именно что тлел: крошечная искра света ничего не освещала, кроме самой себя.

— Десяток, стройсь, — похоже, с подчинёнными лейт предпочитал общаться строго по Уставу. Раздалось шуршание, чья-то тень несколько раз перекрыла фитиль лампы — но как я ни силился, больше так ничего и не увидел. Не помогло даже усиление притока Жизни к глазам. Впрочем, не только я испытывал проблемы: — Да прибавьте уже света!

Шуршание усилилось, огонёк мигнул раз, другой — и наконец-то разгорелся на полную яркость. И у меня глаза натурально полезли на лоб.

— Эта… десяток построен, товарищ лейтенант, значится, — степенно произнес мужик лет тридцати на вид, занимая своё место в начале кривого и косого строя. Бородатый. Подстриженный «под горшок». В домотканной рубахе с завязками на вороте, и сделанных из такой же ткани штанах. Остальные «бойцы» были не лучше — разве что у кого-то на лице не было лишней растительности, а кто-то в ней едва ли не утопал. За их спинами в свете лампы просматривались простые деревянные нары, тумбы, личные вещмешки типа сидор обыкновенный и… луки. В рост человека практически и такой толщины, что я сначала принял их за слегка изогнутые древки копий без наконечников — и только потом заметил аккуратно подвязанные тетивы.

— Вольно, — с ощутимым сомнением разрешил Фомоза: не сказать, чтобы подчиненные до того стояли по «смирно». Впрочем то, что приказ был отдан зря, он понял сразу: сразу трое крестьян попросту покинули свои места, один сразу завалился на нары, другие достали из-под двухярусных кроватей низенькие табуретки. И только тогда с непониманием уставились на товарищей, подающих неправильно понявшим офицера знаки: мол, вернитесь. Замком заставы открыл было рот… закрыл. Снова открыл. И только после этого произнес: — Стажёр Арн теперь в составе вашего десятка. На этом всё.

Мы проводили взглядами командира, дружно поморщились от резкого хлопка дверью, потом уставились друг на друга.

— Тебя Арном кличут, старшой сказал? — полувопросительно переспросил меня тот самый бородатый тип, что отчитывался перед Фомозой. — А я, значит, Филин. Будем знакомы, Огонёк.

— Огонёк? — переспросил я, окончательно сбитый с толку.

— Ну да, «арн» же по-человечьи значит «болотный огонёк». Ну, так гнилушки, бывает, на болоте в темноте светятся… а когда и не гнилушки, значится.

Ну спасибо тебе еще раз, папочка — теперь уже за имя. Даже тут нагадил!

— Сталбыть, мниться мне, что «Болотным» тебе быть не хочется, лучше будет «Огонёк», — всё так же размеренно закончил свои умозаключения Филин. Ему, кстати, имя-прозвище действительно очень подходило. — А теперь, раз мы чин-чином представились, расскажи, мил человек, что ты умеешь да могёшь. Раз старшой сказал нам вместе службу служить, первое дело это.

Ну, эти хотя бы с ходу не лезут «учить жизни»… хотя я уже вообще не понимаю, что происходит на заставе. Ладно, наёмники — это-то кто? По виду сервы сервами, и говор ещё этот…

— Маг Жизни я. Могу лечить, могу на копьё тварей насаживать, — устало представился и неожиданно сам для себя попросил: — Только копьё с вещами так и валяется на площади у ворот, где их бросили. Помогите мне их донести. Пожалуйста.

— Так отчего не помочь, если хороший человек со всем вежеством просит. Верно я говорю, дружи? — окинул взглядом своих людей Филин. — А ты прямо взаправдашиний колдун, как есть?

Бож-же…

— Репей, гля! Курица!

— А ну грабки свои убрал от колдунской птицы, балда!

— Чё, правда, колдунской?

— Если это Огонька курица, то чья она, по-твоему?

— Тю-у… — разочарованно, — и зачем она ему?

— То заскок, колдунский, — авторитетным тоном «объяснил» Баюн.

— За-скок? — изрядно озадачился соплеменник лучника.

— У каждого колдуна должен быть заскок, — нравоучительно просветил тёмного сослуживца Баюн. — Какой же колдун-то — и без заскока? Только одни людёв потрошат, что ты оленей, другие жгут всё подряд, али ещё какую гадость делают, а наш — курицу ис-сле-ду-ет.

— Во-от оно как… — уважительно протянул рядовой.

Я только беззвучно вздохнул, убрал руки и кивнул своему пациенту:

— Отпускай.

— БВЭУМММ! — пропела тетива чистую низкую ноту, а тяжёлая стрела, расколов доску опалубки, едва ли не на треть вошла в стену.

— И правда легче стало, — с некоторым удивлением оповестил меня Косточка, сжимая и разжимая кулак в половину моей головы размером. Имя-прозвище приклеилось к нему в юности, когда он, по собственным словам, был «костлявым да мослатым».

— Погоди, — остановил я одного из двух снайперов десятка. — Я не сделал ещё ничего. Только диагностику, тьфу, проверку провел.

Соплеменники Филина, помимо всего прочего, могли похвастаться весьма затейливым словарным запасом, но термины вроде «диагностика», «анализ» и прочие им были незнакомы. Что стрелков нимало не смущало, но неимоверно растягивало любой разговор, поскольку собеседники начинали сначала дотошно выяснять значение термина, а потом повторять его, добиваясь запоминания и правильного произношения. Забавные ребята… чего я, каюсь, мог бы и не заметить, если бы не разговор про имена. Архаичный язык, степенные манеры и деревенская обстоятельность могли обмануть — но только не тогда, когда тебе с ходу предлагают перевод основательно забытых другими слов.

— А мне легче стало, — упрямо склонив голову, повторил Костяшка.

— Это потому, что я твои мышцы своей магией подпитывал, — объяснил я. — А делал это, чтобы выяснить, в чём проблема. И выяснил.

— Сможешь вылечить? — угрюмо переспросил меня мужик.

За вечер и половину дня сложно хорошо узнать человека, а уж тем более целый десяток, но кое-что я уже понял. Например, Костяшка относился к тем индивидам, что не ждут от жизни ничего хорошего, и привыкли это хорошее добывать исключительно собственным трудом. Баюн, любитель всё объяснять, наоборот, так и лучился жизнерадостностью и оптимизмом, но при этом никогда не лез на рожон и всегда предельно корректно подбирал слова. Как я понял, в десятке он был за разведчика — одного из двух.

Вообще, ярлыки типа «разведчик», «снайпер», «лидер» по личному составу десятка я мысленно развесил сам, деревенские этим вообще не заморачивались. Например, тот же Филин, старшой, как к нему все обращались, формально лидером не числился. Просто все оглядывались на его мнение, когда что-то решали, ну и слово его пользовалось очень большим авторитетом. Наверное, только потому его и не записали в десятники сразу по приёму на службу — уж больно у него стиль командования был… непрямой. С другой стороны, я бы посмотрел на попытку отдать приказ бородатым — пока по крайней мере всё известное мне начальство заставы избегало это делать.

— Смотри, — обратился я к Костяшке, доставая чистый лист бумаги и карандаш. — Я тебе объясню, почему у тебя рабочая рука немеет, а потом болит. Чтобы мышцы работали, к ним должна притекать кровь, правильно? Но у тебя мышцы настолько… гм, сильно натренированы, что во время статической нагрузки… когда оттянул тетиву и держишь — они, наоборот, пережимают сосуды. Вот и причина.