Притворив за собой дверь, я поправил лямки ранца и зашагал по мостовой. Город понемногу оживал после прорыва: где-то хлопали ставни, за одним из заборов стучал топор, а из распахнутого окна тянуло подгоревшей кашей.

Через три дома, у бочки с дождевой водой, двое ребятишек играли в прорыв. Первый с палкой в руке «держал вал»: широко расставив ноги, он тыкал ею перед собой, крича невидимому отряду, чтобы никто не смел отступать. Второй, закутанный с головой в старое одеяло, рычал, растопыривал руки, изображая крылья, и раз за разом бросался в обход бочки, пытаясь зайти в тыл защитника.

— С той стороны нельзя! — возмутился первый. — Там же стена!

— А они через крыши лазили! — парировал второй. — Мне батя сказал!

Когда мы поравнялись с бочкой, «тварь» высунула из-под одеяла чумазую мордашку, чтобы глотнуть воздуха, и наткнулась взглядом на Кроха. Рычание тут же оборвалось. Путаясь в складках и едва не падая, малыш выбрался из одеяла, бросил его на мостовую и юркнул за спину «защитника», вцепившись в его рубаху. Тот побледнел, но не опустил палку, а, задрав подбородок, наставил её на двухвостого.

— Он не кусается, — улыбнувшись, сказал я.

— А я и не боюсь, — дрогнувшим голосом заявил мальчишка, по-прежнему не опуская «копья».

Крох скосил на него сапфировые глаза, вздохнул и обошёл ребятишек по широкой дуге. Люмин же задержался у брошенного одеяла, нюхая его, но, стоило мне его окликнуть, догнал нас за несколько прыжков. Отойдя на пару шагов, я услышал за спиной громкий шёпот:

— А он… настоящий?

— Не видишь, что ли? — так же шёпотом огрызнулся напарник. — Конечно, настоящий!

Вскоре впереди показалась вывеска «Свистящего кабана». У входа, кряхтя и отдуваясь, Борк скатывал с ручной тележки пузатый бочонок, а вдоль стены трактира уже стояли три таких же. Когда деревянная ёмкость вильнула в сторону сидящий рядом Грайм вытянул шею, будто собираясь подпереть лбом, но хозяин успел перехватить её.

— Доброе утро, Борк! — окликнул я.

Трактирщик поставил бочонок на мостовую и, выпрямившись, потёр рукавом взмокшую лысину, затем обернулся, разглядел меня и расплылся в широкой улыбке.

— Эйден! Как я рад тебя видеть! — прогудел он и, шагнув навстречу, протянул ладонь.

— Взаимно, — отозвался я, пожимая его руку, и заметил, как мужчина перевёл взгляд на моё плечо.

— А это кто у тебя? — он прищурился. — Пополнение зверинца?

— Можно и так сказать, — отозвался я. — Это Адрия.

— Красивая птичка, — протянул он.

Малышка тут же распушила перья, приподняла корону и повернулась к нему боком, чтобы он как следует её разглядел. Немного покрасовавшись, она подставила другой бок, видимо решив, что с этой стороны выглядит ещё лучше, и замерла, горделиво вздёрнув клюв. Борк крякнул и слегка покачал головой.

Грайм наконец оторвал взгляд от бочонков, поднялся и вразвалку зашагал ко мне. Подойдя вплотную, он с размаху ткнулся ромбовидным лбом в моё колено и засопел. Я присел на корточки и почесал его за ушами — броненосец от удовольствия зажмурился и навалился на мою ладонь. Получив свою долю ласки, он повернулся к Кроху, и они обнюхались, как старые знакомые, после чего Грайм переключился на Люмина. Ушастый тут же принялся скакать вокруг него, то и дело приседая перед мордой. Броненосец лишь неторопливо поворачивал голову вслед за его прыжками.

Борк с усмешкой наблюдал за этой вознёй, но стоило его взгляду переместится на Кроха, как трактирщик вдруг перестал улыбаться и приподнял брови.

— Ох ты ж… — уважительно протянул он. — Зверюга-то как вымахал!

Двухвостый, словно поняв, что речь о нём, сел ровнее и приподнял морду. Я поднялся и кивнул на бочонки у стены.

— Уже открываешься?

— Пока нет, — Борк похлопал ладонью по ближайшему. — Но народ понемногу возвращается. На улицах стало поспокойнее, так что дня через два-три возобновлю работу. Вот, запасы пополняю, пока поставщики не задрали цены.

Помолчав, он почесал затылок и нахмурился.

— Одна беда: Мальвины дома нет. Я уже дважды к ней заходил, а соседи только руками разводят. Может, уехала куда…

— Она пока живёт у Ларка, — ответил я.

Трактирщик поднял брови, а затем в уголках его глаз собрались хитрые морщинки.

— Далековато её занесло, — хмыкнул он. — Он ведь у Кузнечного моста живёт.

— Уже нет, — я покачал головой. — Дядя купил дом рядом с моим, так что теперь мы соседи.

— Вот оно что, — протянул Борк и, помолчав, кивнул. — Тогда, как с делами разгребусь, загляну к вам в гости.

Окинув взглядом бочонки, он тяжело вздохнул и добавил:

— Видать, придётся всё-таки новую официантку искать…

Я улыбнулся. Помнится, дядя когда-то доказывал ему, что одной Мальвине между столами не набегаться и пора нанять помощницу. Похоже, теперь искать придётся не помощницу, а замену.

— До встречи, Борк.

— До встречи, — отозвался трактирщик. Поплевав на ладони, он снова навалился на бочонок и покатил его к двери.

Напоследок Грайм ещё раз ткнулся носом в мою ладонь и неохотно поплёлся за хозяином, а мы двинулись дальше.

Чем дальше мы уходили от «Свистящего кабана», тем чаще приходилось уступать дорогу телегам, которые вереницей тянулись со стороны городских стен. На них громоздились сундуки, узлы, перевязанные бечёвкой тюфяки и клетки со зверьками. Пешком же почти никто не ходил — лишь изредка из домов выскальзывали одинокие фигуры и, оглядываясь, сворачивали в ближайший переулок.

На одном из перекрёстков путь нам преградила телега с горой мешков: возница придержал толстошкура, пропуская повозку. Рядом, держась за борт, стояла женщина в сером платке, а наверху поклажи сидела девочка лет шести, болтая ногами. Заметив Люмина, малышка округлила глаза и, ткнув в его сторону пальцем, произнесла:

— Мам, гляди, зайцелоп в шапке!

Женщина лишь мельком покосилась на ушастого и вновь уставилась на дорогу. Люмин же замер и задрал морду, но уставился не на девочку, а на прореху в мешке, из которой торчал бурый хвостик какого-то корнеплода. Его нос задёргался так часто, что ботва на берете слегка затряслась. Стоило телеге тронуться и проехать мимо нас, как зайцелоп завернул вслед за ней.

— Люмин, — окликнул я. — Назад.

Ушастый остановился, прижал уши и, проводив взглядом повозку, поплёлся ко мне, уткнув нос в мостовую. По нити тут же прилетел образ: Зайцелом стоит посреди улицы с завязанными верёвкой лапками и со слезами на глазах смотрит вслед удаляющейся телеге, из которой одна за другой подают спелые морковки. Вздохнув, я наклонился и погладил его по голове. Зайцелоп посмотрел на меня грустными глазами и пристроился у ноги.

Вскоре мы дошли до Гончарного ряда, и я невольно замедлил шаг. Обычно здесь стоял гомон, тянуло сырой глиной и дымом от обжиговых печей, а сейчас улица встретила нас закрытыми лавками. Гончарные круги под навесами были укрыты мешковиной, на прилавках не стояло ни одного горшка, а над крышами не поднималось ни дымка. Ветер лишь гонял клочок соломы по мостовой.

Через несколько метров я заметил впереди, у столба с деревянной доской для объявлений, двоих стражников. Один придерживал лист, второй орудовал молотком, вгоняя гвозди по углам. Гулкий стук разносился по пустой улице так громко, что Люмин при каждом ударе жался ко мне, а Крох дёргал ухом. Пока мы подходили, стражники закончили работу и, не оглянувшись, пошагали прочь.

Остановившись у доски, я пробежал по ней глазами. Старые объявления, потемневшие от дождей, заворачивались по краям, а посередине выделялся свежий пергамент с восковой печатью губернаторской канцелярии.

«…В связи с прорывом и продолжающимся отловом тварей жителям Аурума запрещается находиться на улицах в ночное время… С заходом солнца все торговые лавки, трактиры и мастерские обязаны закрываться… Запрет не распространяется на стражу, а также на целителей, следующих по вызову при наличии подтверждающего документа… Нарушители будут задержаны до выяснения обстоятельств, а их звери помещены под надзор… При обнаружении твари с признаками безумия жители обязаны незамедлительно сообщить о ней на ближайший пост стражи. Любые самостоятельные действия строжайше запрещены. Указ вступает в силу со дня его подписания и действует до особого распоряжения».