— Ага, вон у стены, — отозвался парень, указывая подбородком на мешок, но вдруг замер и посмотрел на меня. — Ой, чуть не забыл! Пока тебя не было, Ортен приезжал, и мы с Хольцем ему шестьсот порций отдали.

Положив недокатанный шарик на столешницу, Элиан схватил со стола тряпицу, наскоро обтёр пальцы и, сунув руку в карман штанов, выудил горсть золотых и серебряных марок.

— Вот, оплата, — он протянул их мне.

Поставив миску на стол, я взял деньги и принялся считать. Адрия тут же вытянула шею, заворожённо уставившись на блестящие кругляши, и даже приоткрыла клюв, явно намереваясь познакомиться с ними поближе. Однако сцапать добычу ей не удалось: насчитав семь золотых и десять серебряных, я тут же спрятал марки в карман, опередив её выпад. Малышка разочарованно цокнула и, взмахнув крыльями, отвернулась.

— Спасибо, — произнёс я.

— Да… он еще просил передать, что для тыла корм больше не нужен, — Элиан потёр нос запястьем, оставив на коже серую полосу. — А оставшиеся ингредиенты можешь использовать на своё усмотрение.

Раз Ассоциации больше незачем отправлять корм в тыл, то и раненых там, видимо, почти не осталось! От этой мысли на душе стало легче. А оставшихся в погребе мешков с сырьём вполне должно хватить на лечение всех пойманных заражённых.

Кивнув, я подхватил со столешницы миску, присел у мешка и зачерпнул немного костяной муки. Астик тут же открыл глаза и в мгновение ока очутился у моего колена, вытягивая нос к посудине. Адрия сердито глянула на него, загородила её крылом и возмущённо затрещала, мол, не твоё, брысь! Зверёк замер, моргнул и, видимо, решив, что с пернатой лучше не связываться, запрыгнул обратно на подоконник. Элиан усмехнулся и вернулся к работе, а я, улыбнувшись, завернул горловину мешка и поднялся.

Выйдя из лаборатории, я направился к колодцу и, поставив миску на табурет, вытянул ведро. Плеснув в муку немного воды, принялся покачивать миску, пока не разошлись все комочки. Затем, вспомнив про холодные лапы птички, подержал несколько минут ёмкость в ладонях, чтобы колодезная вода хоть немного согрелась, и поспешил в дом.

Стоя над столом, Бартль вполголоса что-то шептал в щёлку под крышкой. Поставив миску на столешницу, я открыл корзину, аккуратно вынул Бруну вместе с тряпицей и пересадил поближе к целебной болтушке. Затем обработал палец раствором железнолиста, а когда он высох, макнул его в мутную воду и поднёс к голубому клюву. Пару секунд клювовка не обращала на него внимания, но потом принюхалась, втянула каплю и, распробовав, опустила клюв в миску.

— Пьёт! — пекарь выдохнул. — Погляди только, боец какой! Я же знал, что сдюжит!

Когда Бруна напилась, я положил птичку на тряпицу и принялся поглаживать брюшко по кругу — от груди вниз к хвосту. Я действовал бережно, не надавливая, а лишь разогревая спазмированные мышцы. Поначалу клювовка вздрагивала и пыталась вывернуться, но вскоре успокоилась, лишь изредка напрягаясь под пальцами. Со двора сквозь стену доносился глухой стук лопат, и Крох всякий раз поводил ухом.

— Бруно, терпи, ты же мужик, — подбодрил пекарь.

Едва сдерживая улыбку, я продолжал массаж. Минуты через три клювовка вдруг поднялась, её хвост дрогнул сильнее прежнего, и на тряпицу с тихим «тук» выкатилось небольшое голубое яйцо в бурую крапинку. Птичка тут же встряхнулась, расправила перья и приосанилась, высоко задрав хохолок-метёлку.

Бартль уставился на яйцо, машинально потирая фартук, а затем медленно перевёл ошеломлённый взгляд на птицу.

— Бруно, ты чего?.. — прошептал он.

В тот же миг Адрия сорвалась с моего плеча, спикировала на стол и уселась на яйцо, распушив перья так, что полностью скрыла голубую скорлупу. Клювовка вытянула шею и озадаченно склонила голову набок, разглядывая нахалку.

— Оно не твоё, — сказал я, подставляя ладонь.

Малышка возмущённо затрещала и растопырила крылья, доказывая обратное, но я всё же снял её и вернул на плечо, где она тут же демонстративно отвернулась.

Взяв яйцо, я протянул его пекарю.

— Похоже, ваш Бруно — девочка, — пояснил я. — У многих видов самца от самки не отличить, пока те не начнут нестись, а кричать на рассвете могут и те и другие. Видимо, хохлатая клювовка как раз из таких. В дороге ей было холодно и страшно, да и хлеб не содержит необходимых веществ, чтобы у мышц хватило сил вытолкнуть кладку. Вот яйцо и застряло.

— Девочка, — растерянно пробормотал Бартль, бережно принимая яйцо. — А я ему уже невесту присмотрел…

— Добавляйте ей в еду толчёную яичную скорлупу и зелень, — продолжил я. — И устройте гнездо из соломы где-нибудь в тёплом углу у печи. И будьте готовы к тому, что это далеко не последнее яйцо.

— Не последнее⁈ — пекарь округлил глаза.

— Далеко… не последнее, — повторил я. — С вас семь медных.

Покачав головой, Бартль опустил яйцо в корзину, затем полез в карман фартука и, отсчитав медяки, выложил их на стол. Я сунул монеты в карман, после чего пересадил клювовку в корзину, и она тут же устроилась над яйцом, распушив рыжие перья. Накрыв корзину крышкой, пекарь прижал её к животу и двинулся за мной к выходу.

Переступив порог, Бартль вдруг остановился и обернулся.

— Значит… Бруна? — неуверенно спросил он.

Из-под крышки тут же раздался такой пронзительный крик, что Адрия подскочила. Пекарь растерянно моргнул, затем расплылся в широкой улыбке и, покачав головой, зашагал по мостовой, бережно придерживая корзину.

Затворив за пекарем дверь, я вернулся в главный зал и тщательно протёр столешницу чистой тряпицей, смоченной в растворе железнолиста. Затем подхватил миску с остатками мутной воды, лоскут ткани, на котором недавно сидела клювовка, и направился во двор. Лежавший на пороге зала Крох тут же поднялся и двинулся следом.

По пути к колодцу я замедлил шаг, засмотревшись на зайцелопа, всё также сидевшего на земляной кучке. Едва Лют разогнул спину и, вонзив лопату в землю, потянулся вытереть лоб, как надзиратель возмущённо топнул лапой. Мужчина лишь усмехнулся и повис на черенке, но после повторной яростной дроби хмыкнул, качнув головой, и всё-таки вернулся к работе. Хех, сочувствую тебе, Лют, с таким контролёром филонить не получится.

Подойдя к ведру, я выплеснул на траву мутную воду вместе с мучным осадком, ополоснул миску чистой водой и поставил её сушиться на табурет. Затем дошёл до биоопасной свалки, избавился от тряпиц и двинулся в сторону дядиного участка.

Покосившись в мою сторону, ушастый заёрзал, переводя взгляд с меня на траншею, но всё же вприпрыжку бросился догонять нас с Крохом. Проводив улыбкой его накидку с морковками, Лют воткнул лопату в вершину кучи и, подмигнув остальным рабочим, произнёс:

— Ну всё, мужики, начальник ускакал. Теперь можно и передохнуть.

Обогнув загон, я наткнулся на остатки манекенов: их изувеченные шесты стояли у колотых дров под навесом, а рядом лежала охапка соломы, перетянутая верёвкой.

«Вот, значит, куда всё убрали», — отметил я про себя и, заметив Ларка с Мальвиной в беседке, направился к ним.

Когда мы проходили мимо валявшегося у крыльца Брумиша, скрежет пилы за спиной наконец затих. Бронебрус тут же выдохнул и, даже не посмотрев на нас, повернул голову к дому.

Приближаясь к беседке, я заметил на столе две кружки и глиняную плошку с сушёными яблочными дольками.

— Не помешаю? — спросил я, останавливаясь у входа.

— Ты фигню-то не неси, — дядя мотнул подбородком на скамью напротив. — Садись давай.

— Будешь чай? — спросила Мальвина.

— С радостью, спасибо, — отозвался я и опустился на лавку.

Девушка улыбнулась, поднялась и, придерживая ладонью питомицу, направилась к дому. Мия, обмякшая пузом на её плече и свесившая передние лапки на спину хозяйки, покачивалась в такт шагам, не сводя любопытного взгляда с укладывающегося у входа Кроха. Люмин тем временем огляделся, неторопливо подошёл к Брумишу и, обнюхав попону, принялся карабкаться по ней вверх. Забравшись на спину зверя, ушастый уселся как в седле, свесив лапы. Брумиш тут же фыркнул, но не пошевелился.