— Что с ним⁈ — выпалила она.

— Всё в порядке, — мгновенно ответил я, поправляя ношу — Он просто спит. Куда его отнести?

Мальвина с явным облегчением выдохнула и, отступив в сторону, молча указала рукой на открытую дверь спальни.

Сохраняя максимально непринуждённый вид, я занёс дядю внутрь. Почти всё помещение занимала огромная двуспальная кровать, а вдоль стен высились громоздкие сундуки, на крышке ближайшего из которых лежало аккуратно сложенное платье Мальвины. Свернувшись клубком на подушке, Мия приподняла голову, но, узнав меня, тут же спрятала мордочку под пушистый хвост. Бережно опустив Ларка на постель, я потянулся к его сапогам, однако Мальвина, подойдя ближе, осторожно коснулась моей спины.

— Не надо, я сама справлюсь, — тихо произнесла она.

— Хорошо, — я улыбнулся и, шагнув к выходу, добавил: — Не буди его утром, пусть выспится как следует.

Девушка молча кивнула в ответ.

Переступив порог комнаты, я прошёл через кухню и вернулся во двор. Что ж, судя по всему, Мальвина стала частью семьи.

Карета подрагивала на мостовой. Зикариус Кринст, опёршись локтями о колени и повернув голову, смотрел через окно на проплывающие мимо здания. Закатное солнце окрашивало фасады в розоватый цвет, отражалось в стёклах и заливало мостовую, по которой редкие прохожие спешили по домам, хотя ещё месяц назад многие из них веселились бы до глубокой ночи.

Отвернувшись от окна, Зикариус откинулся на кожаную спинку и прикрыл глаза. Больше всего на свете ему хотелось оказаться дома, снять сапоги, рухнуть на кровать и проспать до полудня, забыв о бесконечных пергаментах, требующих его подписи. На очередной выбоине сильно тряхнуло, и Кринст, нехотя разлепив веки, скользнул взглядом по двум стражникам, медленно шагавшим вдоль улицы с копьями на плечах.

Вскоре карета замедлила ход и, качнувшись, остановилась. Спустя несколько мгновений снаружи прошуршал гравий, дверца распахнулась, и внутрь повеяло тёплым вечерним воздухом с горьковатым ароматом подстриженных кустов. Спрыгнувший с козел возница, придерживая дверь, смотрел куда-то в сторону.

Кивнув ему, Кринст ступил на подножку и спустился на дорожку. Впряжённый в оглобли скороступ медленно переминался с ноги на ногу, тихо позвякивая упряжью, и косился на него влажным глазом, явно намекая, что в такой час пора бы уже в стойло. Зикариус невольно усмехнулся: «Похоже, не мне одному хочется поскорее оказаться дома и отдохнуть».

Он перевёл взгляд на здание губернаторской канцелярии, длинный фасад которого в закатных лучах отливал розовым. Первые два этажа уже погрузились в темноту, но на третьем ещё светилось несколько узких окон. Одёрнув рукав сюртука, Кринст зашагал вдоль каменных вазонов с поникшими к вечеру лиловыми цветами. Стражник в начищенном нагруднике, заметив его с верхней ступени, тут же шагнул ко входу, распахнул одну из створок и вытянулся.

— Добрый вечер, — произнёс Зикариус и переступил порог.

Под гулкое эхо шагов Кринст пересёк полутёмный вестибюль и стал подниматься по широкой лестнице. Миновав второй этаж и взойдя на площадку перед последним подъёмом, он свернул на правый марш и почти сразу нагнал старика. Тот, со свистящим дыханием, медленно одолевал ступень за ступенью, цепляясь одной рукой за перила, а под мышкой другой зажимая пухлую кожаную папку с торчащими уголками исписанных пергаментов. Поравнявшись с ним, Кринст заметил измазанные чернилами манжеты рубахи и редкую седую бородку, в которой выделялось несколько скрученных прядок, и вежливо произнёс:

— Добрый вечер, магистр Зейдель.

Альбрехт Зейдель остановился, перевёл дух и посмотрел на него с прищуром.

— А, Зикариус, — отозвался он, поправляя сползающую папку. — Добрый, добрый… Если его, конечно, можно так назвать.

Покосившись на оставшиеся ступени, старик тяжело вздохнул и вновь взялся за перила.

— Вот скажите, почему начальство так любит забираться повыше? — проворчал он. — Будто на третьем этаже думается лучше, чем на первом! А ведь внизу и прохладнее, и таскаться по лестницам не надо, и посетители приходят не с языком на плече.

— Видимо, оттуда удобнее высматривать тех, кто идёт ко входу, — с лёгкой улыбкой предположил Кринст.

— С первого этажа дорожку видно ничуть не хуже, — буркнул Зейдель. — Видать, им не нравится, что времени на то, чтобы спрятаться от незваных посетителей, почти нет.

Зикариус усмехнулся, придержал старика под локоть на последней ступени и, выйдя вперёд, зашагал по ковровой дорожке третьего этажа. Мимо проплывали стены, где через равные промежутки горели магические светильники, отбрасывая блики на полированные ручки дверей. Приближаясь к массивным двустворчатым дверям в конце длинного коридора, Кринст увидел двоих Мастеров. Тот, что повыше, окинул его придирчивым взглядом, кивнул напарнику, и они вдвоём распахнули створки.

Сделав ещё несколько шагов, целитель оказался в просторном зале с высоким потолком и тремя окнами. Сквозь них падали последние лучи заката, заливая помещение розоватым светом и играя бликами на полированном тёмном дереве длинного стола. Вокруг него стояли кресла с высокими спинками, одно из которых, во главе, выделялось резными подлокотниками и внушительными размерами. Несколько мест уже было занято: Торстен Гревальд, глава городской стражи, казавшийся огромным даже сидя, барабанил по столешнице, а неподалёку худощавый человек с перепачканными чернилами пальцами сосредоточенно перебирал стопку пергаментов с чертежами. У окна, сложив руки на животе, дремал кто-то из казначейства.

Зикариус прошел рядом со столом, кивнул поднявшему взгляд худому мужчине и, опустившись в кресло рядом с Торстеном, с трудом подавил желание прикрыть глаза хотя бы на минуту. Сейчас не время. Повернувшись к главе стражи, Кринст протянул ему руку. Несмотря на тёмные круги под глазами и седую щетину, за последние дни почти превратившуюся в бороду, взгляд того оказался куда бодрее, чем недавно в тюрьме. Торстен сжал ладонь так крепко, что целитель невольно поморщился.

— Рад видеть, Зикариус, — пробасил Гревальд и, наклонившись, понизил голос. — Признаться, я до сих пор под впечатлением. Ваше лекарство творит чудеса! Большинство вылеченных зверей уже передали моим людям взамен погибших во время прорыва, так что они снова в строю.

— Рады помочь, — сдержанно отозвался Кринст, разминая под столом пальцы.

«Будто в этом есть хоть капля нашей заслуги», — мысленно добавил он и слегка поджал губы.

Зикариус дал слово никому не рассказывать о том, что звери избавляются от безумия благодаря лекарству Эйдена, однако всякий раз, когда Ассоциацию благодарили за чужой труд, он чувствовал себя обманщиком.

Двери вновь открылись, и в зал, тяжело дыша, вошёл Зейдель. Добредя до кресла на противоположной стороне стола от Кринста, он бросил на полированную поверхность папку и рухнул на сиденье. Спустя несколько минут створки снова распахнулись, и в проёме показались Освальд, как всегда, в безупречном костюме с серебряной булавкой у ворота, и широкоплечий Гордан Валленхоф с тяжёлым подбородком, покрытым аккуратной щетиной. Они подошли к свободным креслам по правую руку от Зейделя. Гордан сразу опустился на сиденье, а Освальд, прежде чем сесть, провёл ладонью по столешнице, будто проверяя, нет ли на ней пыли. Следом потянулись остальные: два представителя Гильдии травников и алхимиков, женщина из казначейства, трое сильных Мастеров, в своё время отказавшихся вступать в Ассоциацию. Едва все расселись, зал наполнился гулом голосов, скрипом кресел и шелестом пергаментов, но стоило дверям распахнуться ещё раз, как все вмиг притихли.

В зал вошёл высокий сухопарый мужчина в тёмно-сером сюртуке. Его зачёсанные назад волосы отливали металлической рябью, будто в седину вплели тончайшую серебряную нить. Не удостоив присутствующих вниманием, он неторопливо прошёл вдоль стола, отодвинул второе свободное кресло по правую руку от главного и сел, положив ладони на подлокотники.