— Адмирал Мерф? — недоверчиво протянул полноватый, глядя на меня так, словно проверял, не галлюцинация ли я. — Вы… живы?

— Как видите, капитан, слухи о моей смерти несколько преувеличены, — сухо ответил я. — Представьтесь!

— Старший помощник Хольберг, — отрапортовал худощавый, неловко пытаясь принять бравый вид, который с заспанным лицом категорически не давался.

— Я, вообще-то, не к вам обращался, — сказал я, переводя взгляд на второго офицера.

— Капитан линкора Рейман, — представился второй.

Я оглядел его с тем же внимательным взглядом, с каким смотрел на абордажников. Командир флагманского линкора. Одного из самых мощных боевых кораблей флота Империи. Выглядел он, как курсант после первой увольнительной: китель кое-как застёгнут, на ткани — мятые складки, которые не разгладишь одним движением.

— Капитан Рейман, доложите обстановку на корабле.

— Корабль следует в составе эскадры курсом на точку перехвата пиратов, — начал командир, слегка выпрямляясь. — Время до ухода в гиперпространство… сорок шесть минут. Экипаж…

— Экипаж совершенно не готов к бою, — закончил я за него. — Треть абордажной команды — только из увольнения. Я правильно понимаю ситуацию, капитан?

Рейман сглотнул. Его кадык дёрнулся вверх и вниз.

— Адмирал, мы не ожидали столкновения с противником в ближайшие сутки…

— Не ожидали? — Сделал шаг к нему и посмотрел прямо в глаза — приём, который работает безотказно, потому что очень немногие умеют выдерживать мой прямой взгляд. — Капитан, вы командуете линкором флагманского класса в составе боевой эскадры, летящей на перехват пиратского соединения. И вы «не ожидали столкновения»? А чего тогда вы ожидали? Экскурсии на пиратский корабль? И что пираты вам её проведут?

Капитан Рейман побледнел. Подбородок слегка дрогнул.

— Адмирал, я… мы получили приказ о выходе всего час назад. Времени на подготовку…

— Времени? — перебил его. — Капитан, боевой корабль должен быть готов к вылету в течение часа с момента получения приказа. Это базовый стандарт флота. Прописан в уставе флота. Вы командуете линкором уже сколько?

— Три месяца, адмирал.

— Три месяца, — повторил я задумчиво, позволяя паузе поработать. — И за это время вы так и не удосужились довести экипаж до боевой готовности? У меня складывается ощущение. Причём это ощущение сильное. Что с вашим назначением явно поторопилось командование флотом. Впрочем, это не сложно исправить.

Молчание Реймана было красноречивее любых слов. Я перевёл взгляд на старпома.

— Старший помощник Хольберг, кто дал разрешение на увольнение трети абордажной команды накануне боевого похода?

— Я, адмирал, — Хольберг выпрямился с усилием, которое было почти физически ощутимо. — Я ничего не знал об отправке корабля и считал, что экипажу не помешает отдых…

— Считали, — зло кивнул я. — А выяснить у капитана или у искина было сложно? Сводка текущих приказов эскадры — стандартная утренняя процедура для старшего помощника. Вы её делали сегодня утром?

— Адмирал…

— Молчать! — отрезал я. — Оба — упор лёжа принять!

— Но, адмирал! — начал было Хольберг, и на его лице мелькнуло то выражение, которое я ненавижу больше всего — смесь оскорблённого достоинства и неверия в реальность происходящего.

— У вас есть возражения, офицер? — посмотрел на него холодным злам взглядом. — Хотите оспорить мой приказ? Здесь? Сейчас? При подчинённых?

Хольберг сглотнул и отвёл взгляд.

— Нет, адмирал.

— Отлично. Тогда упор лёжа принять! Начинаем отжимания! Двадцать раз! — развернулся к абордажникам, застывшим в ожидании. — Касается всех! Искин, начинай считать у каждого, чтобы никто не простаивал!

— Принято, адмирал.

— К отжиманиям приступить! Один! Два! Три! Четыре! Пять!..

Именно в этот момент я услышал смешок.

Негромкий — едва слышимый за ритмичным бряцанием снаряжения абордажников, выполняющих упражнение. Но достаточно отчётливый, чтобы вырвать меня из состояния командирского раздражения. Инстинктивно с резкостью, я обернулся, резкостью, которая заставила болезненно потянуть сросшиеся рёбра, и мир перед глазами на мгновение качнулся.

Лана была права, — мелькнула мысль. — До полного восстановления мне ещё очень далеко.

Я находился у основания лестничного трапа, по которому только что спустился с челнока. И на этих ступенях, словно в театральной ложе, располагались мои случайные зрители.

На третьей ступени снизу Лана. Тёмные глаза блестели нескрываемым весельем, а уголки губ дрожали от усилия — она явно держала улыбку в узде и проигрывала эту схватку с нарастающим счётом.

За ней, на пару ступеней выше, застыли оба пилота челнока. Молодые парни лет двадцати пяти, в синих лётных комбинезонах, вальяжно расстёгнутых у шеи после завершения полёта.

Первый пилот, рыжеволосый лейтенант, поспешно принял подобие стойки смирно, когда почувствовал мой взгляд. Но его губы всё ещё кривила предательская усмешка, которую он явно не успел убрать. Второй пилот, более молодой и темноволосый, вообще не успел среагировать и продолжал ухмыляться во весь рот с искренностью человека, который только что увидел лучшую комедию в своей жизни.

И замыкала всю эту наблюдательную компанию — практически на самом верху трапа — моя тёща.

Это стояла холодная статуя с идеально прямой осанкой, которую не брали годы. Лицо с теми самыми чертами, которые Мила унаследовала от неё почти полностью, но у неё не было холода, который жил в материнских глазах. Взгляд расчётливый и острый, как у хирурга.

Она стояла с видом наблюдателя на захватывающем представлении. И не вмешивалась, но что-то мне подсказывало, что она готова это сделать в любую секунду.

Мне стало понятно. Смешок исходил или от неё, или скорей всего от пилотов.

Вот он, результат, — с горечью отметил я про себя, наблюдая, как капитан и старший помощник с трудом выполняют уже тринадцатое отжимание, а их лица наливаются нездоровым багрянцем. — Молодые пилоты видят, как старший офицер гоняет командира корабля, и им смешно. Развели бардак на корабле! Забыли, что в космосе одна ошибка стоит многих жизней. Что расслабленность равна смерти.

— Я что-то смешное сказал? — спросил, совсем немного повысив голос, глядя на пилотов.

Усмешки слетели с обоих лиц мгновенно, как будто их стёрли ладонью. Первый пилот резко выпрямился. Второй последовал с небольшим запозданием.

— Никак нет, адмирал, — чётко ответил первый пилот, глядя куда-то поверх моей головы с образцовой пустотой во взгляде, как требует устав.

— Тогда бегом ко мне! — рявкнул я. — Принять упор лёжа! Двадцать отжиманий! Искин, начинай считать у них!

Оба сорвались с места. Лейтенант споткнулся на последней ступени, но удержал равновесие и успел занять позицию рядом с капитаном и старшим помощником. Второй пилот принял положение — упор лёжа, с таким энтузиазмом, что чуть не ударился подбородком о палубу.

— … над… — просипел капитан, с трудом выдавливая из себя очередное отжимание. Руки его дрожали уже заметно.

Пилоты, в отличие от офицеров, начали отжиматься с лёгкостью. Молодые, сильные, для них это была разминка. Дыхание ровное, движения чёткие, синхронные. Рядом с ними капитан и старший помощник выглядели жалко.

Эти двое явно не ожидали такого поворота событий и оказались абсолютно не готовы к спортивной нагрузке ни физически, ни морально. Хотя назвать двадцать отжиманий сложной спортивной нагрузкой у меня язык не поворачивался.

Отлично, вижу вы двое в форме — отметил, глядя на пилотов. — Надеюсь, урок вами будет усвоен. Дисциплина не знает исключений. Неважно кто ты пилот или абордажник.

Позволил себе холодную усмешку. Затем медленно повернул голову и посмотрел наверх, на тёщу.

Она стояла на том же месте. На её лице играла едва заметная улыбка такая же холодная и расчётливая, как всё в этой женщине. Когда наши взгляды встретились, она не отвела глаза.