Функциональная уродливость научных объектов в глубоком космосе была во всей красе.

Вот только такие объекты строят совсем не для красоты.

Чем же они здесь таким секретным занимались?

И не только этот вопрос не давал мне покоя.

Существовал другой вопрос, более сложный, более неудобный. Он засел где-то под лопаткой, как заноза в том месте, до которого не дотянешься.

Эти два корабля могли уйти. У них было время. Пока я был занят пиратами, пока осторожно вылетал из астероидного пояса, у этих двоих кораблей было достаточно времени на разгон. Общие скоростные характеристики у обоих были хорошими. Было маскирующее поле, которое работало безупречно.

Система открытая, никаких гравитационных ловушек или значимых помех на пути для разгона и ухода гиперпространство. Разгоняйся и уходи в гиперпространство, и я бы не смог их перехватить.

Но они нырнули в астероидный пояс у станции. И остались там. С линкором на хвосте. С повреждёнными силовыми щитами на одном из кораблей.

Зачем? Ради чего?

Значит, им нужно здесь что-то закончить. Или кого-то забрать. Или что-то получить. Что-то настолько важное, что ради этого стоит оставаться в системе рядом с моей эскадрой. Что-то, от чего нельзя уйти с пустыми руками.

Что же там, на этой станции?

Я смотрел на тёмную отметку станции и думал. Молчащая станция. Пираты, дравшиеся слишком слаженно и слишком профессионально для пиратов — с тактическим мышлением, с координацией, с дисциплиной, которая не приходит сама по себе. Корабли с маскирующим полем военного класса. Мгновенная реакция на ракетный залп. Слишком много совпадений. А я не верю в совпадения.

Больше пока мне ничего не оставалось — только ждать и думать. Иногда это тоже работа. Порой самая сложная её часть.

И именно в этот момент ожил канал связи.

Не с рейдеров. Не с фрегата. И не с базы флота.

Со станции.

Этого я не ожидал. От слова совсем.

Сигнал был слабым, настолько слабым и нестабильным, что Толли, наш оператор связи, не сразу его поймал. Толли самый тихий неприметный невысокий парень, широкий в плечах, с вечно прищуренным левым глазом, которое он прищуривал всегда, даже глядя на хорошо читаемые данные, будто не доверял собственному зрению. Он удивлённо посмотрел на меня и я почувствовал этот взгляд. Но он сразу отвлекся на свой пульт и несколько секунд сосредоточенно работал с настройками. Перебирал частоты одну за другой, усиливал приём, фильтровал помехи, которых здесь было предостаточно.

Наконец, на боковом экране появилась картинка.

Плохая картинка с рябью, с горизонтальными полосами помех, со звуком, который то пропадал, то возвращался с искажениями, то вдруг на секунду становился чётким и сразу снова проваливался в шипение. Но сейчас было неважным.

Мои мысли ещё были заняты другим, и я не сразу среагировал и повернулся к тому экрану. Дрейтон среагировала раньше, я увидел, как она слегка подалась вперёд, и это движение заставило меня посмотреть в ту же сторону.

На экране было лицо разумного.

Мужчина, на вид лет сорока пяти — сорока восьми, сложно сказать точнее: помехи искажали детали, накладывали серую рябь поверх черт. Худощавый. Глубоко посаженные серые глаза смотрели прямо в камеру. Тёмные круги под глазами. Этот разумный явно давно не спал. И находился в состоянии сильного стресса, на который перестаёшь обращать внимание, потому что он стал фоном. Воротник технического комбинезона был разорван у горловины. Неровный разрыв, скорее не намеренный, а, возможно, он дрался с кем-то. На лбу засохшая кровь из небольшого пореза, уже потемневшая и затянувшаяся. Похоже, дрался, но давно. Подумалось мне. Несколько часов назад, не меньше.

За его спиной угадывалось тесное помещение. Низкий потолок. Голые стены из необработанного камня. Пучки кабелей вдоль стены, закреплённые через каждые полметра грубыми кронштейнами. Слабый красноватый аварийный свет, который давал достаточно, чтобы видеть лица, но не давал нормальной картинки для камеры. Где-то за кадром слышался низкий непрерывный гул, похоже, генераторы, работающие на пределе допустимой нагрузки, или вентиляционная шахта с мощными насосами находилась где-то рядом.

Он смотрел в камеру прямо и не отрываясь с тем выражением, с каким смотрят разумные, которые не были уверены, что их услышат.

— Это научная станция «Арктур», — произнёс он негромко и чуть хрипло, с осторожностью разумного, который давно говорит вполголоса, чтобы не услышали через стену. — Говорит старший научный сотрудник Эрвин Кэрстон. Если кто-то принимает этот сигнал — нам нужна помощь. Немедленно.

Кэрстон.

Я не сразу осознал. Вернее, осознал — но медленно, с той заторможенностью, которая иногда случается, когда реальность резко расходится с тем, что ты считал установленным фактом. Имя, лицо, фамилия — всё сходилось. Наверно секунду я просто смотрел на экран, совершенно не веря увиденному.

Ведь я, как и большинство на корабле, был уверен, что на станции уже никого нет в живых. А он вон, живой и даже помощи просит.

Это был брат графа — моё задание, по сути. Именно ради него меня и подняли с больничной койки, именно ради него вице-адмирал смотрел на меня с той особой смесью виноватости и служебной необходимости, с которой смотрят на разумного, которому вместо лечения и заслуженного отдыха после него. Отправляют с больничной койки прямо на передовую.

Смотрел на его лицо, удивлённо смотрящее на меня с главного экрана уже немолодое, измотанное, с запавшими глазами и не верил своей удаче. Граф держался достойно. Как мне показалось достаточно уверенно для учёного в такой ситуации. Значит, он или привык к давлению, или держится из последних сил и просто не даёт себе расслабиться все эти дни. Скорее второе.

— Толли, — произнёс я, не отрывая взгляда от экрана, — ответь ему.

В ответ Толли чуть поморщился. Но не от нежелания, а от понимания проблемы.

— Это открытый канал, адмирал. — предупредил он в ответ. — Нас услышит не только он.

Открытый канал — это означало что всё, что я скажу и всё, что скажет Кэрстон — услышат, все, кто имеет доступ к частотам этого диапазона. А в астероидном поясе рядом со станцией прямо сейчас болтались два небольших корабля с маскирующими полями военного класса. Что они слышат — я не знал. Но предполагал худшее, что они услышат весь разговор.

— Понимаю, — сказал я. — Но других вариантов, как я понимаю, у нас нет?

— Нет, адмирал.

— Тогда включай.

Толли уже тянулся к консоли.

— Канал открыт, адмирал.

— Господин Кэрстон, — произнёс я ровно, стараясь вложить в голос именно столько спокойствия, сколько требовалось, — говорит флагманский линкор восьмого флота империи Аратан. Меня зовут адмирал Мерф. Мы вас слышим. Доложите обстановку на станции.

На экране Кэрстон посмотрел на меня. Моргнул — один раз, медленно, как разумный, которому только что сказали что-то, во что он не сразу поверил. Его взгляд прошёлся по мне. От ботинок до лица потом спустился вниз до моих погон и вернулся обратно вниз. Потом что-то начало меняться в его лице. Это было не облегчение, от того за ними, наконец, прилетели. В его взгляде было что-то другое. Что-то такое, что не укладывается в одно слово.

— Мерф? — спросил он тихо. Голос дрогнул чуть заметно. Как будто проверял, правильно ли он расслышал. — Алекс Мерф?

— Он самый, — подтвердил в ответ. — Господин Кэрстон, у нас мало времени. Что происходит на станции?

— Вы же мертвы? Вы же погибли? Это как так? — в ответ спросил он.

Вот это был вопрос, на который у меня не было ни времени, ни желания отвечать обстоятельно.

— Ну что я могу сказать по этому поводу… По личному приказу императора спасать вас отправили самое недружелюбное привидение восьмого флота империи Аратан. Так что — по моему предыдущему вопросу?

Он всё ещё смотрел на меня с тем выражением человека, который видит перед собой нечто, категорически противоречащее его картине мира, но по лицу было видно, что он уже начинает догадываться, что его картину придётся срочно пересмотреть.