Я смотрел на всё это — и на секунду забыл об астероидном поясе, о гравитационной аномалии в секторе девять — двенадцать.

Этот вызов означал капитуляцию с его стороны. Полную, продуманную, мастерски исполненную капитуляцию — именно такую, какую способен устроить лишь опытный тактик. Он явно договорился с моими жёнами. Пообещал жёнам то, что они хотели. И первым делом, выторговав себе передышку и возможность пообщаться с внуками, предложил им в ответ возможность связаться со мной, предоставив тем самым и мне, и жёнам, и детям возможность увидеть друг друга.

Вообще, отправив меня, тесть одним ходом, он убил сразу нескольких зайцев: избавился от тёщи, временно вычеркнул меня из списка тем, требующих отдельного разбора. Ведь в моём понимании убийство начальника контрразведки и двойное нападение на меня, как и на командование флота, требовало весьма серьёзного расследования. Меня вообще удивляло, что после всего случившегося начальник СБ флота оставался на своём месте, а не был уволен с формулировкой о служебном несоответствии и лишением всех наград, но увы. Возможно что-то и происходило на станции, но меня в СБ полностью изолировали от сети, а ни жены ни Лана мне ничего об этом не рассказывали.

А теперь тесть получил внуков и всё это ценой одного разговора. Вообще-то, я должен был ему позавидовать. Наверное…

Я ещё думал об этом, когда экран ожил.

Связь, наконец, стабилизировалась и тесть появился в кадре. Форменный китель — вице-адмиральский, тёмно-синий с серебряными нашивками — застёгнут без единой складки. Седые виски, аккуратно подстриженные.

— Ну, здравствуй, — произнёс он, и в голосе его был тот лёгкий победный оттенок, который бывает у разумного, сделавшего правильный ход в сложной партии. — Как у тебя дела там? Живой?

— Живой, — ответил ему.

— Папа!

Алекса среагировала быстрее, чем он успел продолжить. Она вывернулась из-под руки деда, который до этого придерживал её за плечи, рассматривая с интересом то, что показывал экран. Лицо у неё сделалось таким, каким оно бывает только в детстве, когда мир ещё прост, а радость умещается во всю физиономию целиком: широко распахнутые глаза — мамины глаза, серые с зеленоватым, и кудри, разлетевшиеся в стороны от резкого движения, а также улыбка, которая занимала, кажется, половину её лица.

— Папа! — повторила она, уже другим тоном, разворачиваясь назад к тестю, словно ей нужно было сообщить ему нечто исключительной важности. — Деда, это папа!

— Я вижу, — серьёзно ответил тесть, и его улыбка стала шире. Он посмотрел на меня поверх её головы тем взглядом, который говорил: ну вот, видишь, я решил задачу.

Я видел.

Макс тоже отлепился от деда и с явным интересом посмотрел в экран. Долгую секунду просто смотрел. Явно рассматривал меня и рубку линкора с тем выражением, которое у него появлялось, когда он что-то обдумывал, но ещё не решил, что именно сказать. Он уже умел молчать весомо. Я не знал, у кого он это перенял. Возможно, у всех нас сразу, но, скорей всего, от деда.

— Привет, папа, — произнёс он наконец. Коротко. Серьёзно. Но я видел, как у него подрагивают уголки рта точь-в-точь как у меня. Он явно волновался.

— Привет, сын и дочь — ответил ему, и голос у меня дрогнул, как мне этого не хотелось.

Сразу почувствовал, как в рубке наступила тишина особого рода. Та, что бывает, когда все вокруг делают вид, что очень заняты своими консолями, а сами краем глаза наблюдают за тем, что происходит.

Находился я в рубке флагмана, и здесь было не один и не два офицера. Корсак за своей навигационной панелью вдруг обнаружила что-то требующее особо тщательного изучения прямо в нижнем левом углу экрана. Вэнс на пилотском кресле стала внимательнее смотреть в пространство перед собой, чем того требовала ситуация. На других кораблях эскадры по открытым каналам наверняка тоже видели этот разговор.

Вице-адмирал, командующий флотом, только что вышел на связь со своим зятем, и этот зять теперь разговаривал с маленькими детьми посреди боевого похода. Эту новость к утру узнал бы весь флот, находились бы мы на базе. Впрочем, на флоте все итак знали, что нас связывало.

Впрочем, женская часть экипажа флагмана среагировала на это сердечнее, чем мужская. Детей моих они видели впервые. И реагировали так, как реагируют разумные, которые несколько часов провели в ожидании боя и вместо этого получили что-то живое и тёплое прямо посреди этого ожидания. Они мило улыбались, осторожно рассматривая моих детей.

— Деда, а ты сегодня вечером к нам придёшь? — спросил Макс, повернувшись к тестю.

— Конечно, приду, — немедленно ответил тот с той уверенностью, которая бывает у разумного, не подозревающего о засаде.

— Нет, он не придёт! — голос Милы вклинился в наш разговор неожиданно. Она, наконец, оторвалась от своего невидимого собеседника в нейросети и смотрела прямо в камеру вначале на тестя, потом на меня, потом снова на тестя. Тесть слегка приподнял бровь. Он явно не ожидал, что перемирие окажется таким коротким.

— Мила… — начал он, и в его голосе зазвучала дипломатическая осторожность.

— Дедушка, — вмешалась Алекса с ужасающей непосредственностью, поворачиваясь к нему всем телом и глядя снизу вверх с выражением абсолютной серьёзности, — маму ты в угол не ставил. Маму ты должен был раньше ставить в угол, а теперь мама тебя поставит в угол.

В рубке кто-то не удержал звук — короткий, немедленно подавленный. Я не стал смотреть кто. Но краем зрения увидел, как Дрейтон резко прикрыла рукой рот, а плечи у неё затряслись с подозрительной регулярностью. Где-то сзади послышался тщательно закамуфлированный кашель.

Тесть удивлённо смотрел на внучку несколько секунд. Выражение на его лице прошло несколько стадий: удивление, борьба, смирение. Потом перевёл взгляд на меня. Это был взгляд разумного, который обращается к союзнику в надежде на поддержку.

— Как видишь, ситуация под контролем, — сказал он тоном разумного, который сдаётся, но с достоинством.

— Я заметил, — ответил ему.

— Ты не заметил, — возразил он, и в его голосе проступила та усталая искренность, которая появляется у людей только тогда, когда они говорят правду. — Я сейчас искренне завидую тебе. У тебя там пираты. А это почти отдых по сравнению с тем, что здесь.

— Со станцией обстановка весьма непростая, — ответил ему, возвращая разговор на рабочую почву. — Мы вышли из гиперпространства двадцать минут назад. Пока всё тихо — слишком тихо. Пиратов нет, и станция молчит.

Тесть переменился. Улыбка не ушла, но в глаза вернулась та острота, которая делала его командующим восьмого флота. Это был переход, который я видел у него много раз — мгновенный, почти незаметный, будто он переключал тумблер. Только что сидел дед, смирившийся с угрозой угла, — и вот уже передо мной офицер, привыкший думать об угрозах и нападениях.

— Станция молчит? Совсем? — уточнил он.

— Полностью. Ни аварийного маяка, ни ответа на запросы по резервным каналам. Тишина полная.

— Что думаешь?

— Думаю, пираты либо ушли, либо сидят в астероидном поясе в пассивном режиме, — ответил я. — Второй вариант, мне кажется, вероятнее. — Я чуть понизил голос, хотя в рубке всё и так слышали. — Есть небольшая гравитационная аномалия в секторе девять — двенадцать. Разница мала, но для пассивного крейсера — достаточно. Гравиметрия показывает отклонение около двух и семи десятых единицы — это выше фонового уровня для данной плотности астероидного пояса.

Тесть нахмурился. Он думал, это по привычному движению его пальцев, которые он машинально барабанил по столу, не осознавая этого.

— Говорил я тебе — бери больше кораблей! — наконец сказал он.

— Флагман, два рейдера, два фрегата, — ответил я. — Куда больше? Это пиратский рейд, а не имперское противостояние.

— Мало, — он покачал головой. — Если это тяжёлый аварский крейсер или что-то подобное.

— Именно поэтому мы вышли у самой станции, а не на стандартных подходах. У нас позиция лучше, чем у них. Даже если у них тяжёлый крейсер уничтожим.