— Остальное — в наших с тобой руках, — тихо поправил его Грегор.

Велин посмотрел на него долгую секунду. Потом — почти незаметно — опустил взгляд. Что-то в этом жесте было похоже на согласие. Или на сожаление. Или на то и другое сразу — у таких разумных, как Велин, эти вещи давно научились уживаться.

Попрощались без церемоний. Велин ушёл к своей свите. Грегор остался стоять посреди кабинета, держа в руках свиток с имперской печатью — тяжёлый, непреклонный в своей официальности.

Алекс Мерф. Живой. На флоте. Флот готовится к сражению.

Он смотрел на холодный металл печати — и думал о том, что семь дней назад мир выглядел совершенно иначе. И что назад, дороги уже нет.

Путь от кабинета дипломатической службы до личных покоев императора занимал при обычных обстоятельствах около десяти минут — по галерее второго уровня, через Зал Договоров с его высокими сводами и мозаичным полом, на котором были выложены гербы всех государств, когда-либо подписавших с Аратаном соглашение о мире, мимо двух постов дворцовой стражи, вверх по парадной лестнице северного крыла.

Грегор преодолел этот путь неспешно — не в его возрасте куда-то торопиться, тем более когда есть о чём подумать. Он шёл и обдумывал слова аварского посла, взвешивал их, разбирал, раскладывал по полочкам, чтобы понять, с какой стороны подходить. Он понимал, что империи как никогда близки к войне. Понимал и не знал пока, что с этим пониманием делать.

Свиток лежал в кармане.

У высоких дверей императорских покоев его встретил Варт.

Командор Варт Дессен — глава личной охраны императора — был разумным, которого природа создавала явно с конкретной целью: занимать дверные проёмы и смотреть на людей так, чтобы у них пропадало желание двигаться вперёд. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое, судя по всему, давно разучилось выражать что-либо, кроме спокойной готовности, применить силу при необходимости и воздержаться от неё при отсутствии таковой, он стоял перед дверью так, словно был её органичной частью — таким же неподвижным, таким же непроницаемым.

— Командор, — произнёс Грегор, остановившись на шаг дальше, чем это было нужно, — дань уважения человеку, который не любит, когда к нему подходят слишком близко. — Мне необходимо видеть императора. Немедленно.

Варт посмотрел на него с тем особенным выражением, которое означало примерно следующее: «Я вас слышу, понимаю, и именно поэтому вы никуда не пройдёте».

— Его Императорское Величество изволит отдыхать, — проронил командор. Голос у него был под стать фигуре — низкий, ровный, не допускающий интерпретаций, как воинский устав. — Распоряжений о приёме не поступало.

— Варт, это государственное дело первостепенной важности.

— Все дела первостепенной важности подождут, — невозмутимо отрезал командор, и в интонации его не было ни капли извинения. — У Его Величества сейчас хорошее настроение. Приём гостей не планировался.

Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука — покои оборудованы звукоизоляцией куда более серьёзной, чем кабинет Грегора. Но глава дипломатической службы провёл при дворе достаточно лет, чтобы понимать, что означает фраза «хорошее настроение» применительно к императору — особенно в вечернее время, и что за ней скрывается компания, о которой не делалось ни единой официальной записи у имперского искина.

— Командор, — произнёс Грегор всё так же терпеливо, голосом человека, который привык объяснять сложное, — тем, кто предпочитает простое, — понимаю вашу позицию и уважаю ваши обязанности. Но обстоятельства таковы, что промедление может иметь последствия, о которых ни вы, ни я не хотели бы потом задумываться.

— Мои обязанности — охранять Его Величество. — Варт чуть переступил с ноги на ногу — и это было единственным движением, которое он себе позволил, единственной уступкой живому телу в этой безупречно выдержанной позе. — В том числе от неурочных визитов.

Грегор выдержал паузу. Потом медленно, аккуратно, с той намеренной неторопливостью, которая сама по себе — аргумент, извлёк свиток и поднял его так, чтобы Варт мог отчётливо видеть торец — и печать на нём.

Командор посмотрел на имперскую печать. На малую государственную — ниже. На официальные цвета аварской ткани — глубокого пурпура с золотой окантовкой.

Что-то в его лице неуловимо изменилось. Совсем немного — у таких людей лица меняются не по-человечески мало, едва заметным смещением, которое замечаешь не умом, а чем-то более тонким. Но Грегор заметил.

— Это официальная нота протеста Аварской империи, — произнёс он спокойно, давая каждому слову время улечься. — Скреплена личной печатью императора Авара. Вручена мне лично послом меньше часа назад. Я по протоколу обязан передать её императору незамедлительно.

Он сделал короткую паузу — ровно такую, чтобы следующее предложение прозвучало не угрозой, а простой констатацией.

— Впрочем, могу оставить её вам — и тогда вы передадите самостоятельно, когда сочтёте нужным.

Варт посмотрел на свиток. Потом на Грегора.

Глава дипломатической службы ждал. Не торопил — торопить Варта было бессмысленно, это Грегор знал давно. Но знал также, что происходит сейчас в голове начальника личной охраны: офицер, получивший имперскую ноту протеста и не передавший её императору, немедленно, берёт на себя ответственность, которую ни один здравомыслящий человек на его месте добровольно не возьмёт. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

— Нет, — ответил наконец Варт. Коротко. Без лишних слов — у таких, как он, никогда не бывает лишних слов.

Он сделал шаг в сторону.

Дверь осталась свободной.

— Подождите здесь, — сказал он коротко и исчез внутри, бесшумно притворив за собой створку.

Через минуту вернулся. Лицо командора не выражало ничего, кроме привычной служебной непроницаемости — той особой маски, которую годами вырабатывают люди, чья работа состоит в том, чтобы стоять у чужих дверей и ни о чём не думать.

— Его Императорское Величество примет вас. — Командор произнёс это с таким видом, словно решение далось ему ценой немалых усилий. — Прошу.

Грегор шагнул вперёд, сжимая в руке свиток с печатью Аварской империи. Переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть к приглушённому свету покоев. Запах здесь стоял особый — дорогое масло в светильниках, что-то смолистое и тяжёлое, едва различимый привкус пряностей. Запах власти в её домашнем, нерабочем обличье.

Тихо вздохнул.

Приносить дурные вести императору всегда считалось плохим тоном. Придворные острословы шутили: гонца не убивают — его просто переводят на должность, от которой предпочтительнее была бы смерть. Грегор знал эту шутку наизусть. Он и сам когда-то смеялся над ней — в те времена, когда она казалась ему просто шуткой. Теперь она казалась ему точным описанием действительности, хотя смеяться над ней он не перестал — просто смех стал другим.

Впрочем, за годы службы глава дипломатической службы принёс немало дурных вестей разным императорам. И всё ещё оставался на своём месте. Императоры менялись, и каждый из них отличался своей непредсказуемостью — один впадал в ярость и бил посуду, другой замолкал на несколько дней, третий начинал немедленно отдавать приказы, не дослушав донесения до конца. Вот и сейчас Грегор шёл и думал о том, какой окажется реакция нынешнего императора. Хотя, если быть честным с самим собой, — с каждым разом это давалось всё тяжелее. Он сильно постарел. Усталость после длинных рабочих дней стала другой, не уходившей после сна. «Может, в этот раз удовлетворит просьбу об отставке», — мелькнула привычная мысль. Прошение лежало здесь же, во внутреннем кармане церемониального кителя — три раза переписанное, каждый раз чуть более убедительнее, и каждый раз отклонённое без особых колебаний. На всякий случай он прихватил его. Уже в третий раз за последние два года.

Убрав свиток за спину, Грегор двинулся вглубь покоев.

Первым делом заглянул в рабочий кабинет императора — небольшое помещение, примыкавшее к приёмному залу, с тактическим столом посередине и стеной голографических карт. Кабинет пустовал. Стол не светился. Карты не мерцали. Его Императорское Величество явно не обременял себя государственными делами в этот вечер.