— Не уверена, адмирал. Но, если честно… мне кажется, мы опоздали. Они уже покинули систему. Пока мы летели через гиперпространство, они получили предупреждение и уже завершили задачу. Думаю, астероидный пояс пуст.

Я помолчал секунду, переводя взгляд на Торена. Молодой аналитик слегка вздрогнул, почувствовав мой взгляд — почти незаметно, но рубка — маленькое помещение.

— Торен. Ваше мнение. Вижу, вы уже давно хотите высказаться. Что именно как аналитик мне предложите?

— Я, командующий… — он коротко сглотнул, зачем-то вставая из кресла и выпрямлясь, что от него совсем не требовалось. — Не уверен. Но я разделяю мнение Корсак. Думаю, мы опоздали. Статистически при таком уровне аномалии — вероятность выпуклого астероида по результатам сканирования выше, чем вероятность маскированного объекта.

— Я тебя понял. Выведи мне на второй экран все корабли эскадры. Их текущие позиции и сектора обстрела. Мне нужно видеть, как мы выглядим снаружи.

— Слушаюсь — ответил аналитик, хотя я адресовал задачу искину.

Торен сразу начал работать, быстро, немного нервно. Пальцы уверенно скользили по панели, вытягивая нужные данные из тактического модуля. Я наблюдал за ним краем зрения и думал.

Ловушка работает в обе стороны. Это то, о чём часто забывают те, кто её строит. Они так увлечены тем, чтобы загнать жертву в нужное место, что перестают думать о том, что жертва может видеть ловушку изнутри. Что жертва может стать охотником, не выходя из ловушки.

На втором экране развернулась схема эскадры: мой флагман в центре, два рейдера по флангам, чуть позади — фрегаты. Стандартный конвойный ордер.

Сектор девять — двенадцать оставался у нас по правому борту. На расстоянии примерно двух с половиной астрономических единиц. Если там стоит крейсер в пассивном режиме, его командир сейчас наблюдает за нашей схемой движения через пассивные сенсоры. Он, как и я, сейчас решает: ждать дальше, пока мы не войдём в оптимальный сектор поражения, или начинать манёвр перехвата немедленно?

На его месте я бы тоже спрятался. Здесь, на открытом месте, я разнесу его, даже пускай у него там спрятан линкор головным калибром и ракетами без особых усилий. У меня и мощь, и численное преимущество, и позиция. Значит, он там, в астероидном поясе. И он терпелив. Более терпелив, чем я ожидал от пиратов.

Это ещё раз подтверждало то, что я думал с самого начала: передо мной неслучайные пираты, решившие ограбить научную станцию. Что же…

Только я собрался отдать команду, как центральный экран рубки неожиданно мигнул и сменил картинку.

Астероидный пояс исчез.

В ответ я тоже моргнул. Вначале один раз. Ничего не изменилось. Потом ещё раз, не понимая происходящего. Команды на смену режима я не давал. Что происходит?.. Я уже открыл рот, что задать данный вопрос вслух, но понял, что происходит.

На экране, там, где только что плыли тёмно-серые глыбы изо льда и камня, разворачивался адмиральский кабинет восьмого флота. Я узнал его почти мгновенно — по знакомому тёмному столу с имперским гербом в центре, выложенным из инкрустированного металла.

По этому же столу, меня совсем недавно чуть не размазал бывший глава контрразведки. Так что этот герб я запомнил хорошо. Можно сказать, выучил наизусть. Тогда, когда наш разговор в какой-то момент вышел немного за рамки… А также мне сразу вспомнилось, чем для него это закончилось.

За столом сидел мой тесть.

Вице-адмирал, командующий восьмым флотом, сейчас сидел за адмиральским столом с довольным выражением лица, и почти по-детски счастливым, в это мгновение я сильно засомневался: а он ли это вообще? Уголки его рта были приподняты в улыбке, которую я за все годы видел всего несколько раз, когда он думал, что никто из посторонних за ним не наблюдает. Обычно его лицо было либо непроницаемо-официальным, либо усталым, либо раздражённым — чаще всего последним. Потому что причиной раздражения нередко выступал именно я, но сейчас наблюдалось, что совсем что-то другое.

Связь ещё устанавливалась, сигнал дрожал и рябил — и через эту рябь я не сразу мог разобрать, что именно находилось рядом с ним, на подлокотнике кресла или у него на коленях.

А потом я понял.

Рядом с вице-адмиралом сидела Алекса. Моя дочь. Три года — возраст, в котором весь мир существует исключительно для того, чтобы его трогать, бить по нему ладошками и смотреть, что будет. Она сидела именно там, где ей категорически не полагалось сидеть — на подлокотнике адмиральского кресла, — и с восторженным упоением колотила маленькими пальчиками по голографической панели перед ней. Звёзды послушно разлетались в разные стороны, собирались обратно — и она каждый раз заливалась коротким довольным смехом, который я пока не слышал, но угадывал по тому, как запрокидывалась её голова.

Чуть в стороне, привалившись к плечу деда почти небрежно — так, как дети привыкают облокачиваться на взрослых, которым доверяют, — сидел Макс. Мой сын. Он что-то говорил деду вполголоса, и тесть, не сводя с него глаз, слушал с таким видом, будто принимал стратегический доклад о состоянии флота — внимательно, серьёзно, без тени снисхождения. Так, он разговаривал с людьми, которых уважал. Со мной, например, он практически никогда так не разговаривал. Но с сыном всегда. Это, честно говоря, меня удивляло. Я даже осторожно спросил Леру, не обижают ли тесть с тёщей парня. Но ответ меня сильно удивил. Лера ответила, что они оба воспринимают его как родного и никогда не обижают. Нет, насчёт тестя, я примерно понимал почему. Он давно хотел сына, но вначале родилась Мила, а потом Алекса. А вот тёща меня здесь удивила. Меня она терпеть не могла, а это был мой сын. И судя по всему, у неё на парня были какие-то планы.

В горле что-то перехватило — неожиданно, само по себе. Я не ожидал этого от себя. Я несколько секунд смотрел на них обоих, пока не заставил себя перевести взгляд чуть правее.

Мила стояла у правого края кадра. Она была одета в домашнее, что само по себе было редкостью, ведь она находилась в резиденции восьмого флота, куда всегда кто-то мог зайти. Значит, её там уже давно принимали за свою, без формальностей. Она не смотрела на экран, вернее, смотрела, но мимо, куда-то поверх камеры, и по лёгкому, почти незаметному движению её губ я понял: она разговаривала с кем-то по нейросети. По закрытому каналу, не вслух. Я и без пси сумел догадаться, с кем именно она разговаривает.

Подтверждение не заставило себя ждать: Мила бросила в мою сторону взгляд. Короткий и красноречивый, один из тех, которые жёны умеют метать через пространство с безупречной точностью прицеливания, и снова отвернулась, продолжая беззвучный разговор. Это означало только одно: Лана в этом разговоре жаловалась на меня, и Мила как раз сейчас получала очередную порцию информации, которую потом аккуратно, без спешки предъявит мне при первом удобном случае. Обычно «удобный случай» наступал именно в тот момент, когда я думал, что разговор будет совсем о другом.

Именно в этот момент в кадре появилась и Лера.

Она стояла немного позади Милы, чуть в тени, в своей обычной манере разумного, который наблюдает и не торопится вмешиваться. Лицо у неё было таким, каким оно было, когда она наблюдала за мной с расстояния и уже знала что-то, чего я предпочёл бы ей не собщать — или то, что я узнаю позже и о чём пожалею, о чём не сообщил раньше. Она смотрела прямо в камеру. Прямо на меня. Помедлила секунду, она медленно покачала головой. Не укоризненно. Не сердито. Так качают головой разумные, которые уже давно всё поняли и спокойно ждут, пока ты сам осознаешь. И я сразу понял и осознал: влетит не только тестю, но мне. И мне как-то сразу, не захотелось обратно.

В этот момент Мила отвлеклась и посмотрела на отца. В этот момент картина для меня прояснилась окончательно.

Тесть был наказан. Очевидно — за что. Либо за то, что отправил меня на задание, не дождавшись полного медицинского разрешения, либо ещё за какую-то другую провинность из длинного и, по всей видимости, методично пополняемого списка. Всё то время, пока мы летели через гиперпространство, он находился под коллективным женским прессингом — мягким, неторопливым, от которого нет защиты ни в одном уставе флота. Дети скучали по деду и, вероятно, давали это понять вполне прямолинейно. Жёны дулись на него с той сдержанной демонстративностью, которая хуже открытого скандала. Спасало его, похоже, только одно обстоятельство: тёща улетела со мной. По всей видимости, именно она в обычное время устраивала ему разносы с той регулярностью и интенсивностью, которой позавидовал бы имперский прокурор в разгаре процесса. В её отсутствие женское давление оказалось мягче — но, судя по выражению лиц на экране, вполне достаточным, чтобы загнать опытного вице-адмирала в клетку. Сейчас его ненадолго выпустили. Побыть в роли доброго деда, пообщаться с внуками.