Как всегда, Джейс не упускает ни одной детали, следуя приказам отца.

— Да, сэр.

— Подгони свой грузовик. Ты отвезешь свою сестру в больницу. — Мои ноздри раздуваются от гнева на его вопиющее пренебрежение к тому, что я только что сказал. Неужели этот ублюдок не слышал, что я собираюсь ее отвезти?

Магнолия проводит рукой по руке мужа.

— О, Бисмарк, милый, но Джейс как раз собирался произнести речь, которую он подготовил. Почему бы нам просто не позволить Нэшу забрать ее? Он не собирался идти на вечеринку, так что в таком случае Бейли на самом деле единственная, кто все пропустит. — Ее логика сбивает с толку, но она не ошибается. Магнолия не хотела бы, чтобы кто-то пропустил ее дорогую речь, но я бы ее все равно не услышал.

Кинг не выглядит счастливым ни в малейшей степени, но он достаточно умен, чтобы знать, что не пойдет против воли своей жены. Он не может устроить сцену, не здесь, не перед своей семьей и гостями. Сейчас не время и не место, если только он не хочет дать быстрый урок истории, особенно охватывающий последние десять лет. Взгляд в моих глазах говорит ему, что ему придется поебаться и выяснить, на что я способен.

— Джейс, отдай этому человеку свои ключи. Моя дочь не в безопасности на этой смертельной ловушке. — Джейс подчиняется, подходит к нам и вручает мне свои ключи. Он протягивает руку, ожидая, что я брошу ключи в его, но мне не хочется оставлять здесь старую Дейзи.

— Ключи, — говорит он с широкой улыбкой. Он чертовски хорошо знает, что я никогда не позволю ему сесть за руль моего байка.

Не имея другого выбора, я вытаскиваю ключи из зажигания и бросаю их ему в руку.

— Не смей ее трогать, — предупреждаю я, и он вопросительно поднимает бровь. Он быстро понимает, что я имею в виду, и его улыбка исчезает.

— Ты тоже, брат, — бормочет он, так что слышу его только я, и я воспринимаю сообщение громко и ясно. Не трогай Бейли.

Таков план, брат. Если бы только мой член мог это понять.

Нэш

Круглосуточная больница в центре Кроссроудс была небольшой клиникой с не более чем десятью смотровыми кабинетами и двадцатью палатами для стационарного лечения. Более крупная больница округа Колтон находилась в двадцати минутах езды от соседнего города Риверс-Бенд, но это, по словам Бейли, не было чрезвычайной ситуацией жизни и смерти. Я согласился, но у меня никогда не было положительного опыта от посещения городской больницы, и поэтому отказывался привозить её сюда. Возможно, я не хотел возвращаться, потому что бывал здесь слишком часто в молодости.

Стерильные белые стены все еще преследовали меня, вызывая ужасные воспоминания, проецирующиеся на них, словно повторяющаяся кинопленка.

От сломанных ребер, полученных ударами ног Франклина, просто за то, что я жил в его доме, когда не был ему нужен, до сломанной руки, которую я сломал, от того что пробил дыру в моей стене, вместо трусливого лица моего отца. В первую ночь, когда я увидел, как он поднял руку на мою мать. Мне нужно было наложить швы на лице после одной из многочисленных драк, которые я затеял с чопорными ковбоями в школе, которые могли говорить, но не могли нанести удар. В меня даже однажды выстрелил старик Карруэй, который жил по дороге от фермы моей семьи и у которого на плече был шрам, доказывающий это. Признаю, что я заслужил это, за то, что однажды ночью пробрался к нему домой и провел ночь в постели его племянницы.

Больничный вестибюль ничем не отличался от того времени, с сурово-белыми стенами и столешницами, несколькими рядами стульев, обитых каким-то безвкусным сине-серым клетчатым узором, и деревянной стойкой регистрации, которая тянулась вдоль всей задней стены. За стеклянной рамкой из плексигласа (прим. Органическое стекло) сидела, Милли Доусон, та самая регистраторша, которая проработала здесь более сорока лет вместе со своим мужем, доктором Рэем Доусоном, ведущим врачом больницы.

В различных шкафах, похожих на сейфы, за стойкой регистрации лежали стопки медицинских карт. Доусоны были представителями старой школы, и Рэй Доусон доверял технологиям так же, как доверял мужчинам, чтобы они держались подальше от его трех дочерей. Я не видел тройняшек с тех пор, как уехал, но они почти всегда были здесь, когда я приходил.

Их звали Рейвен, Райли и Рейна. Когда я видел их в последний раз, им было не больше десяти, но я мог себе представить, что этот факт о нем не изменился. Милли была красивой женщиной, даже в зрелом возрасте шестидесяти пяти лет. У нее были темные волосы, теперь скорее седые, чем черные, и эти ярко-зеленые глаза, которые смотрели на тебя так, будто они глубоко видели каждую унцию твоей боли.

Я мог только представить, что их девочки вырастут и унаследуют красоту матери. Рэй обожал своих дочерей, и он также не был плохим ублюдком. Это имеет смысл, поскольку ему и его жене потребовались годы, чтобы зачать их. Им обоим было за сорок, когда родились девочки, и Милли давно смирилась с тем, что она никогда не станет матерью, и, я думаю, именно поэтому ей так нравилось здесь работать. Она могла бы быть матерью всего Кроссроудс до конца своей жизни, и этого было бы достаточно.

Я знал обо всем этом только потому, что бесчисленное количество раз сидел на том самом месте напротив ее стола, которое я занимал сегодня, пока мы ждали очереди Бейли к врачу. Но любовь не была односторонней. Кроссроудс обожал любимого доктора и его жену, и по сей день они были единственными двумя людьми, которым горожане доверяли заботу о себе.

Внимательная забота, которую доктор Доусон оказал Бейли сегодня вечером, была не похожа ни на что, что я когда-либо видел. Иногда я забываю, насколько ее семья почитается в этом городе. Даже сейчас, когда она заявляет, что отличается от других, город и его люди продолжают относиться к ней как к королевской особе.

В то время как моя семья мусор, который они годами ждали, чтобы вывезти. К счастью для меня, больница сегодня была почти пуста, так что мне не пришлось проводить всю ночь, вспоминая свое детство здесь. Там было не больше, чем горстка пациентов с сильными желудочными инфекциями, гриппом и одним ребенком помладше, который сломал руку, забираясь на старую иву у ярмарочной площади. Он напомнил мне меня самого или, по крайней мере, ту ложь, которую я раньше говорил, когда мама приводила меня со сломанным ребром, и мне приходилось лгать о том, как я его повредил.

Обычно это была одна и та же история. Я был проблемным мальчиком, который всегда замышлял что-то нехорошее и лез туда, куда не стоит. Это никогда не было правдой, я не делал ничего, кроме того, что приходил из школы и искал еду, которую он покупал на свои деньги, которую он хранил в своем холодильнике, в своем доме.

Однако сегодня вечером все было не обо мне. Это было ради Бейли, у которой, к счастью, не было ничего, кроме растяжения лодыжки, что требовало тонкой повязки и отдыха. Я подавил смех в последней части, когда доктор Доусон прописал ей полный постельный режим на пару дней, а затем расслабиться еще на неделю. Они оба уставились на меня с одинаково раздраженными выражениями, Бейли злилась, что я так хорошо ее знал, а доктор, несомненно, злился, что я издевался над его профессиональной заботой и советами.

Ей повезло, что все оказалось, не слишком серьезно, и отек уже значительно спал, но я знал, что женщина не усидит на месте больше пяти часов, когда она спит ночью.

Когда мы едем обратно в квартиру, уже почти десять часов вечера, полная луна освещает все небо ярким сиянием, которое падает на Кроссроудс, словно одеяло спокойствия. Ночь ясная, в небе мерцают яркие звезды. Дороги пусты, только я и прекрасный ангел, крепко спящий рядом со мной.

Я смотрю направо, когда мы заезжаем на парковку у бара, и вижу, как она дышит, прислонившись головой к окну грузовика своего брата. Бейли выглядит невероятно умиротворенной и нежной под яркими неоновыми огнями вывески бара, проникающими через окно. Это та девушка, которую я помню, невинная, добросердечная и застенчивая девушка, к которой меня всегда тянуло. Я держался от нее подальше не только из-за нашего возраста, но и потому, что знал, что она слишком, блять, хороша для меня, хотя от одного её присутствия у меня перехватывало дыхание.