— Погоди, сеньор. Дай пошалить напоследок.

— Ну… Давай. А я что, просто так стоять буду, что ли?

— Не. Ты давай читай стихи и девчонок на всякий случай прикрывай, и выйдет красиво. Остальное я сделаю. Один раз всего. Как дань традиции, — вздохнул домовой.

Есугэй моргнул. Потом, не задавая больше вопросов, развернулся к девчонкам, раскинул руки и начал декламировать — громко, вдохновенно, во всю силу своего голоса:

Как славный коршун, что над полем

Добычу тщится углядеть,

Всю жизнь свою мы ищем боя,

Пусть даже он несёт нам смерть.

Мы в бой идём не за награды,

Не оттого, что скучно жить —

А просто оттого, что надо

Врага навеки вразумить!*

* По достоверным данным, академик Цветаева с радостью согласилась взять господина Рукоприкладского в ученики. Но не ранее момента, пока он прочтёт хотя бы стоню книг. Пока что Евгений Фёдорович в самом начале этого нелёгкого, как оказалось, пути.

Хулиганы приостановились. Потом первый из них, здоровенный бугай с артефактным перстнем на указательном пальце, захохотал и шагнул вперёд.

— Слышь, пое́т, на! — крикнул он. — Стишки это, конечно, красиво, но, с-ка, вали-ка, ять, ты отсель: не видишь — у нас тут с девчонками намечается трали-вали и все дела… Ох!

Договорить он не успел: внезапно откуда-то сверху, с балкона второго этажа, ему прямо в лоб прилетел камень. Небольшой, но бугаю хватило — он охнул, схватился за лицо, пошатнулся и сел на пятую точку.

— Ты чего, Кувалда⁈ — заорал на него второй. — Чего расселся, ять⁈

И сделал шаг вперёд — но его ноги внезапно сплелись между собой с такой невиданной ловкостью, что он рухнул плашмя, не успев даже выставить руки. И заорал от боли так, что на другой стороне улицы остановилась машина.

Девчонки ахнули. Одна из них уже снимала на телефон. Рукоприкладский, не сбиваясь с ритма, вдохновенно читал дальше:

Покрыты шрамами сражений,

Несём лишь смерть и страх врагам,

Но преклоняем мы колени

Перед красой прекрасных дам!

Третий хулиган шагнул вперёд — и вдруг, ни с того ни с сего, споткнулся, полетел, натужно сцепив руки за спиной, ударился головой о бордюр и затих. Четвёртый попытался замахнуться — и не смог поднять руку, словно она превратилась в камень. Он постарался ещё и ещё раз, и вдруг со всех сил засветил самому себе прямо в глаз, после чего осел на мостовую. Пятый попятился, ещё попятился, и так, задом, дошёл до мусорного бака, в который и упаковался. Шестой, уманьяр, нелепо взмахнул руками, закрутился на месте и налетел на товарища-кхазада, который что-то ему крикнул, отступил назад — и наступил на свою же ногу, опрокинувшись в лужу. Яростно вскочил и налетел на обидчика — в итоге в несколько секунд эльф и гном нокаутировали друг друга и прилегли рядышком. Восьмой, самый сообразительный, развернулся и побежал.

Девчонки громко визжали, но уже не от страха, а от восторга. Три телефона снимали эпическое побоище в разных ракурсах,

Хулиганы кончились, Есугэй дочитал последнюю строфу, опустил руки и обернулся к девчонкам.

— Всё, сударыни. Доброго вам дня, хорошей жизни и мужей справных. И по сторонам смотрите, сами видите, как оно бывает

— Евгений Фёдорович! А можно мне тоже ваш автограф⁈ Ну, пожа-алуйста!

— И мне!

— Можно. Только быстро.

Он расписался ещё два раза, отвесил барышням церемонный поклон и пошёл прочь. Улица за его спиной наполнялась народом, кто-то вызвал милицию, кто-то снимал хулиганов, кто-то звонил знакомым и рассказывал, что только что своими глазами видел живого Рукоприкладского, который в одиночку уложил семь человек, не коснувшись ни одного из них.

— Отлично пошалили, сеньор, — довольно сказал Нафаня с плеча. — Спасибо, что подыграли.

— Ну, вот. А говорил, не хочется! — ухмыльнулся поэт.

— Не хочется, — подтвердил домовой. — Но с прошлым попрощался хорошо, пора переверуть эту страницу. Да и обошлось без крови. Ну, почти.

— Оставь весь пафос мне, — рассмеялся Рукоприкладский. — И никогда не зарекайся.

Есугэй вернулся с «перекуса» менее, чем через час. Коротко молча поклонился, снял с плеча Нафаню, поставил его передо мной на стол и вышел. Мой друг домовой выглядел непривычно смущённым — да что ж такое с моей командой⁈ То телохранитель мнётся, как девица, чтобы просто выйти сожрать пару бутербродов, теперь этот…

— Привет, отец-молодец. С чем пожаловал?

— Мой добрый сеньор, — робко начал Нафаня. — У меня к вам разговор.

— Садись поудобнее, — гостеприимным жестом я обвёл весь стол: при полевой работе и электронном документообороте валяться на нём было почти нечему. — И излагай. Что у тебя случилось?

— Случилось то, что мне теперь нужно есть, — вздохнул домовой. — Причём, желательно, регулярно. И ещё Инне надо, и мальчишкам. А денег у нас нет. А воровать не хочется, ибо сие есть уголовно наказуемое деяние.

— Ага, — я почесал в затылке. — И ты хочешь, чтобы я…?

— Мой добрый сеньор, я ни в коем случае не прошу у вас денег, это было бы неправильно. Но я хочу заработать. Честно. Вот только не знаю как. Рукоприкладский сказал, что вы придумаете.

Я задумался. Приятно, конечно, что команда в меня верит безоглядно, но поднятая Нафаней проблема на самом деле была не такой тривиальной, как могло показаться. Напомню, домовой в общем понимании — не живое существо, но инструмент, типа гаджета. Оформлять его на работу — это правовой нонсенс: как бы на вас посмотрел любой кадровик, если бы вам пришла в голову идея трудоустроить, скажем, свой ноутбук?

Но, с другой стороны, благодаря Стрешневу Нафаня уже не был простым домовым, выпущенным на заводе. Теперь это полноценное живое существо со всеми прилагающимися надобностями — и мы все, честно говоря, этот момент как-то упустили. Но, по крайней мере, кое-что для него я сделать точно смогу.

Достал телефон и позвонил Говорухину.

— Семён Семёнович, добрый день. Есть небольшая просьба.

— Весь внимание, ваша милость.

— Мне нужно зачислить на личную службу одного… сотрудника. На должность моего личного советника. Оклад — по средней ставке для домашнего персонала, оформление — официальное, по любой форме на ваше усмотрение.

— Кого, позвольте полюбопытствовать?

— Нафаню, моего домового.

Молчание в трубке длилось секунды две. Потом Говорухин хмыкнул.

— Ваша милость, — осторожно начал он. — В своём дому вы безграничный владыка, и можете хоть табуретку на службу поверстать. Другое дело, что в каком-нибудь будущем, в случае полной мобилизации населения, например, проверяющие из Разрядного приказа могут нас не понять.

— Поймут, куда денутся, — усмехнулся я, потому что уже увидел решение. — Так что смело зачисляйте в штат моего дома как личного советника. А на случай войны как раз сделайте приписку: «Живой в результате магонаучного эксперимента, маг-универсал первого порядка, ограниченно к строевой в составе дружины домена». Вот, так должно сработать.

— А что, остроумно, подумав, согласился управляющий. — Сейчас оформлю. Как его писать?

— Нафанаил Фёдорович… Бодро начал я, а потом призадумался: свою фамилию ему давать, пожалуй, всё же неправильно. Есугэй вон, у меня, тоже не Ромодановский, а очень даже Рукоприкладский. Ага, по тому же принципу, точно же! — А по фамилии — Шалунов.

— Хорошая фамилия, — согласился кхазад. — Говорящая. Будет сделано, Фёдор Юрьевич, не извольте беспокоиться. Присылайте по случаю господина Шалунова в усадьбу, обсужу с ним порядок получения жалования

— А чего это я первого-то? — насупился Нафаня. — В смысле, порядка?

— А того, друг мой, что, во-первых, после трансформации ни твой, ни Инны уровень нам доподлинно не известен, но возможности — по крайней мере, твои — и впрямь стали ощутимо меньше, плюс неведомая тебе прежде физическая усталость. А во-вторых, случись большая беда, и пустоцвета из моей личной дружины вряд ли кто заберёт, а вот мага второго порядка — могут. Понятен расклад?