Он вздохнул, поморщился, выждал время, но все же дал нехотя ответ.

— Да, есть такое… — Подкрутил ус, продолжил. — Ты пойми. Хотя ты знаешь, сам говорил. У нас и у вас все по-разному. У нас король, это не как у вас царь. Это… Это первый рыцарь среди равных. На сейме Сигизмунду добро на войну не дали. Как ты верно сказал, эта вся кампания, как и моя и иных известных шляхтичей, магнатов, гетманов и прочих достойных людей… — Задумался, подбирал слова. — Скажем так. Все это частная война. Не Речь Посполитая Смоленск осаждает, а один из ее рыцарей. А то что он ее король, ну… — Он усмехнулся. — Бывает и так.

— Бывает. — Я кивнул в знак понимания.

— И тут, видишь какое дело, господарь русский. Тебе не нравится, что он на твоей земле, так?

— Так.

— А нам не нравится, что порядка на границе нет. Война, это же набеги и грабежи. Это раз. Еще нам не нравится, что… А вдруг он Смоленск возьмет? Он же его своей вотчиной сделает. А это силу его приумножит и уже как-то на сейме тягаться с ним сложнее будет. — Вновь ус подкрутил, зыркнул на меня косо. — Власть — то, она всеми желанная. Понимаешь?

Я рассмеялся, а он косо смотрел на меня. Ждал.

— Власть. — Взвесил я это слово. — Власть сгубила многих. Цезаря, к примеру. Вы же шляхтичи от самих римлян традицию воинскую строите.

Он выпятил грудь, вновь коснулся усов. Какая-то прямо маниакальная любовь к этой растительности на лице у него была. Приглаживал, крутил, поправлял. Но усы у него действительно были знатные, что не говори.

— В общем так, Ян Петр. Если бы не то, что король ведет свою частную войну, говорить бы нам с тобой было сложно. А так… А так, получается можно.

— Выходит можно. — Задумался он, добавил. — Да и верно ты сказал. Православных в Речи Посполитой все меньше ценят. Иезуиты давят, наседают. Так если пойдет, то дети мои или внуки и земель лишиться могут и… И все той же власти. А нам это зачем?

— А зачем вы унию подписали? — Я повернулся, уставился на него.

— Унию… — Скрипнул зубами шляхтич. — Да если бы не она… Задавили бы вы нас, московиты. К себе бы забрали. В Московию.

— А чего плохого?

— Иван не просто так Грозным звался. Жестко правил. — Резюмировал Сапега и перешел на более важное. — Мы все о прошлом, да вокруг и около. Давай уже о конкретном.

— О конкретном. Я тебя нанял. Я тебе заплачу, это раз. — Видел, что он кивал довольно. — Два. Сигизмунда я хочу из-под Смоленска выдворить. Вроде бы тебе он там тоже не нужен, так?

— Так.

— Ну а еще… — Уставился на него пристально. — Подумай. Если Сигизмунда авторитет падет. Если рыцари его, иезуиты, поджав хвосты удерут обратно в Рим… Или куда там им положено. Что будет?

— Сейм… Рокош… А может ничего. — Задумчиво, протяжно, неспешно произнес Сапега. — Может вернется король наш к себе в замок и будет сидеть там. Многое может случиться.

— А если на сейме иного короля выбрать? — Закинул удочку.

— Тебя? — Усмехнулся Сапега. — Нет. Нет. — Замотал он головой. — Нет, так не пойдет. Уж Федор, сын Ивана, какой богобоязненный был, а не выбрали. Не будет Речь Посполитая за такое. Нет.

— А Великое Княжество Литовское? — Усмехнулся я, не дав ему сказать и слова, продолжил. — Меня не надо. Но у вас есть же иные кандидаты. Ваши, православные. Это раз. А еще… — Прищурился. — А зачем вам быть частью Речи Посполитой? А?

Он встретил мой взгляд, насторожился.

— Ты это к чему клонишь?

— Ну смотри сам, Сапега. Моя страна ослабла от войны. Шведы ослабли. Если Сигизмунда мы пощиплем и от Смоленска отвадим, то и он… Авторитетом падет. Зачем вам, православным, русским людям быть частью Речи Посполитой. Все слабы вокруг, можно и самим по себе побыть. Посмотреть по сторонам, подумать. Может… — Ухмыльнулся. — Может своего короля выбрать, или князя. А?

Идея была полубезумной, но я видел, что Сапега глубоко задумался над этим.

— Ты же понимаешь, что денег у Поляков больше, чем у вас. Пройдет пятьдесят, может сто лет и что? Все скупят. Воеводства — то вон, что на юге… — Я продолжал давить. — Киевское, Черниговское, какое там еще… Скупили там многое магнаты. И как там к казакам относятся? Как к русским людям? Сколько бунтов было? Как они подавлялись?..

— То холопы. — Процедил он недовольно. Явно затронута была тема, которая ему не нравилась.

— Холопы сегодня, а через сто лет, что? Католиками станете?

— А что же нам, к тебе идти? Под крыло? — Он уставился на меня зло.

— Так можно самим. По сторонам поглядите, коли припрет, к кому удобнее, к тому примкнете. Уния вас доконает. — Помотал головой. — Выбьет из вас всю русскость и веру. Сто лет, и будете католиками и поляками. Помяни мое слово.

Он задумался крепко, а я продолжал давить.

— Пока шанс есть, можно пробовать.

— А тебе что с того?

— Мне? — Я усмехнулся. — Сосед спокойный и достойный, с которым мы понимаем друг друга лучше. И, чего уж там. Шанс на то, что вы одумаетесь и к нам примкнете. Вольетесь в Русь.

— Нет… — Мотнул он головой. — Нет, господарь. С Жигмонтом еще куда ни шло. На это я согласен. Зарвался он, совсем зарвался. Иезуиты эти… — Он сплюнул под ноги скакуну своему, выругался на польском шипяще. — А вот сейм собирать, отделяться… Нет.

Но чувствовал я, что задумался этот человек крепко. Очень глубоко в душу запали ему мои слова. Не думал он, точнее явно не мыслил, а в душе, вероятно, держал такие идеи. Вот и задел я его сейчас за живое, подпитал все эти крючочки.

Дальше мы обсудили вопрос оплаты, торговались, спорили, но сошлись на определенных цифрах. Перевели разговор к разнице менталитетов, пообщались о Тушино и Деметриусе. Я давил, пытался вывести этого человека, повернуть речь так, чтобы он раскрылся, показал свои чаяния и постепенно это получалось. Конечно, за один день добиться грандиозного успеха невозможно, но некий фундамент я заложил.

Ближе к обеду я вспомнил о том, что в моем воинстве трясется пленный ночной вестовой, без ведома Сапеги умчавшийся из города. Надо бы его допросить.

Распрощался с гетманом и напоследок задал ему вопрос.

— Что за выстрелы были в Вязьме? Что там у вас творилось?

Он невесело ухмыльнулся:

— Были… Были те, кому не понравилось мое решение.

— Ян, а что до твоего собрата? Того, которого ты ко мне послал? Станислав Липницкий, если память не изменяет.

Сапега вздохнул тяжело.

— Он мой старый товарищ, но… — Задумался, проехал с десяток шагов молча. — Я поговорю с ним.

Вместе с Сапегой мне пришлось послать вестового к отряду, который сопровождал тех пленных. Ну а сам я крепко задумался о ситуации, толкнул скакуна и повел его к бойцам, сопровождавшим пойманного вестового.

Специально разделил тех, кто сопровождал первый отряд пленных и людей, занимающихся дозорами и поимкой всяческих гонцов, сомнительных шляхтичей и прочих разбойников. Так спровоцировать конфликт было сложнее. Уверен, ляхи не будут счастливы от того, что мои люди хватают их собратьев и, тем более, вешают их, бьют и казнят за военные преступления против мирного населения.

Отряд, сопровождавший пленного, двигался почти в авангарде.

Мне с телохранителями пришлось потратить некоторое время, чтобы нагнать их. Сейчас, в отличии от первых дней похода, мне приходилось сновать от начала строя в конец и обратно, говорить то с одними, то с другими. Но я надеялся, что после допроса пленника я вернусь на острие нашего марша и смогу получать информацию и принимать решения быстрее. Это ускорит наш путь.

Мы забрали у охраны беглеца, отъехали на обочину, к опушке леса. Спешились.

Мимо, пыля, двигалось на запад мое конное воинство, а я уставился на шляхтича.

Обычный для вестового молодой человек. Только более крепкий. Судя по структуре тела, это больше воин, возможно даже гусар, чем мальчишка на посыльных. Без доспехов, в дорогом кафтане не по размеру. Ткань имела следы приличной драки, рукав был порван. Даваться живым, судя по всему, он не хотел. Но по лицу было видно, что справиться не смог. Голова замотана, под глазами синяки, причем старые, да и часть ссадин явно уже начинала заживать. А вот нос сломан недавно. Да и на коне он держался не очень-то хорошо. Что не характерно для человека, желающего нестись быстрее ветра и сообщить королю о некоторых изменениях в политической ситуации.