— Скажи, пан Станислав, удовлетворил ли я твой интерес?

— Вижу силу немалую ты привел. — Медленно говорил шляхтич. — Вижу наемников собрал. Но… Я здесь не от имени короля стою, хотя конечно… — Он перекрестился. — Сигизмунд среди нас, шляхтичей, первый рыцарь и это неоспоримо… Я от имени славного рыцаря, гетмана Яна Петра Сапеги. И спрашивает он… Спрашивает… — Лицо пана становилось все более напряженным. — Спрашивает, зачем ты с ним видеться хотел и говорить. Мы же… Мы же люди разные. Ты, как говоришь сам, царству московскому служишь, ну а мы. Мы Речи Посполитой люди.

— Все так. Но вижу, ты отлично знаешь наш язык, пан. — Улыбнулся ему добродушной улыбкой. — И, многие из вас веры православной. Почему бы людям русским, на языке едином веру общую не исповедующим не поговорить о будущем. Общем будущем. — Я подчеркнул последнюю фразу интонацией.

— Так ведь война. Какое у нас может быть общее? — Напряженно спросил он.

— То гетману судить. Война сегодня, а завтра мир. Сегодня враг один, а завтра иной. Сегодня господин один, а завтра все измениться может.

Повисла тишина. Мой прямой намек заставил панов глубоко задуматься. По факту я им здесь и сейчас недвусмысленно так говорил об измене. Пока они молчали, я продолжал давить:

— Скажи, пан, ты сам какой веры?

— Я? — Он чуть отпрянул. — А это что-то значит?

— Вижу, латинянин ты. Православный сразу бы так и сказал. Не бойся…

— Я не боюсь, юнец. — Взревел дородный шляхтич. — Ты опозорить меня вздумал! Предлагаешь предать короля! Предать Речь Посполитую!

Люди вокруг него, те четверо, схватились за рукояти сабель. Окружили своего предводителя. Мои же, уже привычные к таким ситуациям, были в полной боевой готовности. Нас больше, у половины в руках аркебузы. Они и дернуться не успеют, как их изрешетят.

— Спокойно, пан. — Я поднялся. — Никто не собирался здесь тебя оскорблять.

Двинулся к нему огибая стол, следил за руками. Замер в паре метров. Слышал, как Пантелей и Богдан остановились чуть позади. Богатырь готов мигом выступить вперед, прикрыть меня. Ну а казак зашел справа, чуть что, и будет бить атакующих, если кто надумает кинуться.

— В моей стране долго была Смута. Смута, к которой вы, шляхта, приложили свою руку. Думаю ты был со своим гетманом Сапегой в Тушино. Думаю твои люди мечтали войти в Москву и… — Я ощерился по — волчьи, говорил холодно и зло. — Грабить. А может даже стать возле трона, если вор сядет на него. Так?

Он прошипел что-то в ответ, но это была тихая брань.

— Так вот. Все немного изменилось. И теперь я предлагаю, нет, не тебе, ты пешка, посыльный и только поэтому еще жив. Я предлагаю твоему гетману разговор. О чем? Да о том, что ваш король хочет слишком много. Вокруг него сидят не паны рыцари. — Я сплюнул на землю. — Нет. Рыцари иного толка, иноземцы. Думаю, ты понимаешь о чем я. Но ты католик, нам с тобой говорить — то особо не о чем. А вот твой гетман, он православный. Жаль, что он послал тебя.

— Мы не предадим короля. Не предадим Речь Посполитую! — Выпалил он.

— Вы? — Я усмехнулся. — Ее предал ваш король. Он втянет вас в большую войну на западе. Войну за интересы Папы, Испании, Священной империи против протестантов. И ваша славная кровь будет литься, литься, литься… Ваши родовые имения будут пустеть. — Я буравил его взглядом. — Видишь, к чему привела Смута мою землю? Видишь, что творится вокруг моего Смоленска? — Я махнул рукой окрест. — Эта деревня была богата и здесь жило много людей. Кого ты видишь? Где их сыновья и мужья? Где тот, кто владеет этой землей? Сколько его здесь нет? Жив ли он?

Он смотрел на меня со все более нарастающим непониманием.

— Я лишь хочу, чтобы вы, люди русские по крови, те кто живет в Великом княжестве Литовском, не лезли в это дело. Не шли за Польшей, за ее королем. Мы с вами ближе, чем вы думаете. Может быть не с тобой, пан. Но со многими из них.

— Ты призываешь к измене! — Взревел он.

Но в глазах троих из его сопровождающих я видел понимание. Эти более бедные шляхтичи были одной со мной веры и с ними было о чем говорить.

— Кто из вас православный? Кому осточертели латиняне, что дуют в уши вашему королю? А?

Я уставился на них, простых бойцов.

— Ты говоришь со мной! Не с ними! — Заорал Станислав Липницкий. — Я посол, а не они!

— Мы с тобой не поймем друг друга, пан. — Он был мне уже не интересен. — А вот кто-то из них. Кто?

Я задал вопрос и пристально изучал, но все они вели себя растерянно, удивленно.

— В моем войске каждый имеет право слова. — Заговорил я более спокойно. — В моем войске нет местничества. Воздается всем по делам их, а не по роду. Моя земля богата. Она угнетена иноземной заразой. Но, я не хочу воевать против своих братьев по крови и братьев по вере. Не хочу убивать их.

— Жолкевский сметет твои силы! Растопчет! Он уже идет к Москве! Трус! Ты прячешься здесь… — Пан краснел, пыхтел, глаза его расширялись, а рука крепко сжала рукоять сабли. Вот-вот и выхватит.

— Уймись! — Гаркнул я, как отрезал. — Не будь ты послом, я бы уже зарезал тебя, как свинью. — Понизил тон и произнес. — Убил бы, как Жолкевского.

Повисла тишина. Послы опешили, я видел как в глазах их все больше нарастает ужас и паника. Станислав Липницкий решил стать мучеником. Отдать свою жизнь ради Речи Посполитой, не согнуться, ответить на позорное, на его взгляд, предложение, жестким отказом. А отказ, как он мыслил, приведет к смерти. Только вот сопровождение не разделяло его стремлений.

— Жолкевский мертв. — Я говорил спокойно. — Его войско мертво. Все, почти все. Возможно кто-то смог сбежать из бойни, устроенной наемниками и казаками, но… не думаю, что их больше чем пара десятков. На Москву никто не идет. Это я иду к Смоленску. И если ваш король не уйдет по доброй воле… — Сделал многозначительную паузу. — Если он не уйдет, его ждет только смерть.

Массивный пан буравил меня взглядом.

— Не надо хвататься за оружие и провоцировать моих людей. — Отчеканил я. — Вы здесь гости. Но ведете себя неподобающе. Кто из вас православный? Один. Мне нужен один. Он отвезет письмо к гетману Сапеге. Остальных я верну завтра, после переговоров, живыми и здоровыми. Если… — Я сделал паузу. — Если Станислав Липницкий не начнет здесь доказывать, что он лучший рыцарь всего войска польского, с саблей в руках.

— Да как ты…

— Уймись. — Сказал, как отрезал.

Массивный пан покраснел, побледнел, пошел пятницами, а вот сопровождающие его резко переглянулись и вперед выступил один.

— Я, я готов. Михаил Сонгин, к твоим услугам, господарь.

Это был самый молодой из всех них. Даже удивительно. Обычно же мальчишки страдают юношеским максимализмом. Стоят на своем. А здесь что? Может быть в ином проявление юношеского гонора. Достали его паны польские, вечно себя выше ставят, а тут есть шанс как-то выделиться. Хотя все равно, странно несколько. Но судя по мимике и движениям, не врал и не из страха делал это.

Еще двоим было невероятно страшно. Ну а четвертый насупился и был готов отбиваться, дорого продать свою жизнь.

— Падаль! — Взревел Липницкий. — Кур…

Но я так глянул на него, что он мигом заткнулся и окончательно побледнел.

— Сопроводите остальных. Зла не чинить. В хату посадить, пусть сидят, думают. Завтра Сапеге их вернем. А то… — Я усмехнулся. — Наговорят там всякой дури своей. Неправду наведут.

Когда их уводили, я слышал как ругается себе под нос дородный пан. Негодовал он знатно, обижен был. И явно унижен. А это для шляхтича порой больнее всего. Когда гордость его и честь, как ему кажется, подвергаются таким испытаниям. Как пить гулять, так это норма. А как яриться на людях и за это получать ответку, так… Честь попрана. Чудной народ.

— Православный? — Я перевел взгляд на юнца.

— Да, господарь. Полоцкие мы. Сапегам давно служим. — Проговорил он. Стоял, вытянувшись по струнке.

— А чего ты пана своего не послушал? А?

— Если письмо доставить надо, это кто-то должен сделать. Если все тут помрем, что толку. — Ответил он довольно смышлено. — Ясновельможный пан Сапега должен правду знать.