Во дворе терема воеводы мне доложил один из служилых людей, стоящих в охране.

— Господарь! — Он подскочил, поклонился, вытянулся по стойке смирно, смотрел мимо. — В приемном покое ожидают вас…

— Кто? — Я скривил лицо, хотя понимал, эти люди вообще — то ни причем.

— Князь Трубецкой и князь Воротынский. Их светлости.

— Понял. Мне нужно с людьми Ивана Зубова связь как-то наладить. Есть у нас их человек? Вестовой?

— А… — Он чуть расслабился, но мигом собрался. — Господарь, эти лесные, люди смоленские. Есть. Сделаем. Отыщем. Но… Они же по лесам… — Он чуть сбился.

— Мне он завтра нужен. Передай вестовым.

Боец закивал. Сомнительно, что это были его прямые обязанности, поскольку он стоял в карауле, но раз я отдал приказ, то сейчас же начнет исполнять, тут к гадалке не ходи.

— Действуй, взамен себя на пост поставь кого-то.

— Сделаю, господарь.

— Доложишь.

Боец умчался, а я двинулся в приемный покой. Бояре видимо тоже негодовали и пришли говорить.

Охрана вытянулась по струнке когда я прошествовал по коридору. В самом приемном покое помимо двух князей никого не было. Открытое окно, довольно светло. Двое пожилых, умудренных опытом, крепких, весьма заросших, отчего выглядящих еще более почтенными, полковников сидели друг напротив друга за столом. Мое место, естественно, пустовало.

— Здравствуй, господарь. — Проговорил Трубецкой.

— Здравия, Игорь Васильевич. — Вторил ему Воротынский.

— И вам утра доброго. — Я двинулся к месту во главе. — С чем пожаловали?

Поднялся Дмитрий Тимофеевич, засопел, начал:

— Мы к тебе, господарь, опасения высказать.

Иван Михайлович боевитый, несгибаемый старик, начал краснеть. Пот выступил у него на лбу. Благо шапка лежала рядом, а то он уже бы весь взмок. Все же горяч он был до жути. Но сейчас сидел, терпел, слушал. Пока что.

— Опасения? — Я уставился на говорившего князя.

— Да. Пехота наша еще несколько дней будет добираться сюда. Может даже неделю. Они только-только к Вязьме выходят. И, они все же устали. Это пешие марши, медленные, неповоротливые. — Заговорил, заходя издали, Трубецкой. — Нас тут не так много, как хотелось бы. Часть на север и юг разъедется. Часть, полковника Чершенского и французов, как я понял, ты к бродам отправил вслед за Сапегой… Ну и…

— Все так. — Я буравил его взглядом.

— А если поляки решат ударить? Как мы их бить — то будем? У Жигмонта там тысяч двадцать людей. Гусары. Нас меньше. А этот…

— А эта шляхецкая псина! Она все точно разложит своему корольку! — Не выдержал, шарахнул по столу Воротынский. — На кой его на совет звать надо было? Господарь! Игорь Васильевич! Мы же для тебя все! А ты так! Зачем! Я… Я всю ночь не спал, извелся. Думал уже во тьме к тебе идти, просить людей поднять и перебить эту падаль западную.

Он сбился, замолчал, тяжело дышал. Видно, накипело у него очень сильно и выдал сразу все наболевшее.

— Ты тоже думаешь, что Сапегу кончить надо было? — Я уставился на Трубецкого. — Вы же с ним в Тушино вместе стояли.

— Стояли. — Сморщился Дмитрий Тимофеевич. — Но там — то другое дело. Там — то мы против Шуйского были. И я против и он, стало быть. А здесь, мы же против его короля, господарь, стоим. Он же против него саблю не подымет.

— А как же рокош? — Я невесело усмехнулся.

Князья переглянулись. Воротынский вздохнул тяжело, сокрушенно замотал головой.

— На рокош наедятся нельзя, господарь. Ой нельзя.

— Я и не надеюсь. — Усмехнулся, глядя на них. — Пока не надеюсь. Если верите мне, то не суетитесь и делайте что велено.

— Он же про нас расскажет все. Сколько нас, чем вооружены, какими силами располагаем. — Продолжил выдавать свои доводы Трубецкой.

— Да. Король у него спросит о многом. О том, а как так вышло, что он вместе с нами до Днепра дошел. И что Сапега ему ответит?

Князья переглянулись, молчали.

— Дальше. Его дядька, канцлер. Это чего-то, да стоит. — Я уже говорил это Чершенскому, но пришлось повторять и этим двум опасающимся господам.

— Это все понятно, но Жигмонт…

— Кого он на нас поведет? Князья. У него двадцать тысяч в подчинении. Но, но! Вы говорите у нас силы разойдутся по окрестностям. Так и у него они уже разбрелись и заворовались. — Я начал говорить спокойно, холодно. — Денег в войске нет. Наемники могут вот-вот восстать. Десять тысяч казаков, это считай половина разбойники, готовые разбежаться. Итого двадцать тысяч минус — половина казаков, минус наемники. Это сколько? Тринадцать с небольшим. Дели на два. Ведь кто-то же еще грабит окрестности. Сколько? — Смотрел то на одного, то на другого. — Выходит где-то семь. Семь тысяч. Кого он может вот взять и что-то с этим всем делать. Да еще как делать? Он же осаду держит. Там в Смоленске с Шеиным сколько? Пять тысяч?

Они молчали, а я спокойно смотрел на них.

— Нет, силой большой он к нам не придет. Ждать сам будет. Может быть, может быть. — Я протянул эту фразу. — Выведет тысячи три, четыре к Днепру, но. Тут же получается, что Сапега наш к ним придет и люди его говорить начнут, в войско вольются и пойдет разброд и шатания полнейшие.

— Это как?

— Кто-то расскажет про то, что мы всю шляхту перебили, кто-то о том, что у нас тут французов целых пять тысяч…

— Так две, господарь. — Мотнул головой Трубецкой.

— Ты панов что ли не знаешь? Они же приукрасить горазды. Кто-то скажет тысяча, кто-то две, а кто-то пять. Как в базарный день на рынке. Кто во что горазд, тот то и орет. — Я усмехнулся. — Как оправдаться? Как перед собратьями сказать, что русские их купили и за деньги сдана была Вязьма и Дорогобуж? Так прикрыться можно тем, что русских целая Орда. И что это повлечет?

— Что? — Прогудел Воротынский.

— Сомнения, которые перерастут в хаос, смятение и, если нам повезет, панику. Они будут ждать удара. Они будут все больше и больше бояться. Или, наоборот. Соберутся и ударят, бросив Смоленск.

— Вот! — Взревел он. — Ударят! А мы что!

— Если ударят прямо всей силой, мы отойдем. Нам же главное блокаду со Смоленска снять. Заманим их к Вязьме, с пехотой соединимся. Шеин им все коммуникации перережет, и они с голода подохнут. Так что… Не верю я, что Жигмонт полный идиот. Он будет сидеть и ждать. Запросит еще сил в Речи Посполитой. Будет письма писать. Войско укреплять. К Днепру пошлет людей.

— А мы? — Сухо, явно понимая что перегнули они палку, выдал Трубецкой.

— А мы силы соберем, и я тут кое-что придумал. Но пока не додумал до конца. Как домыслю, сразу все вам сообщу. — Тут я сильно кривил душой. Они, если все выгорит, уже по факту увидят плод моих стараний.

Князья переглянулись, поднялись, поклонились.

— Вверяем тебе, Игорь Васильевич, господарь наш, жизни наши. — Выдал Трубецкой. Воротынский повторил.

Ну а дальше началась обычная рутинная работа.

Встречи, советы, приказы, отправка отрядов, выслушивание вестовых и вновь их отправка. Я с нетерпением ждал вечера. Была у меня все нарастающая надежда, что все же друг мой, Тренко Чернов, успеет. Причем мне был нужен не только и не столько он, а то, что я требовал доставить из обоза.

И вот солнце начало закатываться за горизонт и наконец-то он явился. Усталый, запыленный, взмыленный. Конь под ним выглядел не лучше, как и лошади пятерых сопровождавших его людей. Один из них вообще больше походил на живой труп, так истощен был. И это насторожило. Видно было, что человек вез какие-то новости сильно издалека.

А вот имущества не было.

— Здравствуй, господарь. — Тренко сполз с лошади. Кавалерийской, усталой, покачивающейся походкой он двинулся ко мне.

— Здравствуй, собрат мой, друг сердечный. — Я спустился по ступеням во двор. — Здравствуй, а где то, что я просил?

— Перегружать с одних лошадей на других тяжело в пути. Заводных мало взяли. Поэтому я к тебе, а груз должен завтра, самое позднее к полудню быть. — Он увидел недовольство в моих глазах, добавил. — Прости господарь, не думал я, что так… Так важно.