— Ну смотри, человек служилый, ты войско послал в десять тысяч на восток, а оно исчезло. Ты знаешь, что в Вязьме стоит твой верный полковник или гетман, черт там разберет, Сапега… — Я ухмыльнулся. — И в какой-то миг от него нет вестей. И нет и нет. И тишина. И только твои дальние дозоры все чаще сообщают, что видят каких-то людей, давящих, бьющих их дозоры. Налетающих, нападающих. Фураж и снабжение не идет. И что творится, тебе никак не понять. Как оно?

— Неприятно. — Кивнул согласно Иван. — Сделаем.

— Помощь тебе какая нужна в этом?

Он кашлянул.

— Людей просить не стану. — Мотнул головой. — А вот провизии. Каши, хлеба, мяса, это да. Мы же… Мы же чем бог послал последние месяцы питаемся. И ладно мы, кони. Коней — то мало уже осталось.

— Все будет. — Повернулся к татарину. — Абдулла, иди к Чершенскому. Он рязанцев ведет конных. Договорись, чтобы… — Вновь обратился к Ивану. — А сколько вас?

— Нас — то? — Он хмыкнул. — Ну если совсем прямо всех, то сотни две наверное наберется, только… Только собрать нелегко. Четыре отряда. Мой самый большой. Семь десятков с небольшим. К остальным гонцов пошлем. Только время.

— Время. — Я кивнул головой с пониманием. — Абдулла, договорись, чтобы им сотню заводных лошадей передали и провианта. Те из наших, кто без коней останется. Скажи Чершенскому, останется в Вязьме частью гарнизона. И из обоза им все скакуны вернутся.

— Сделаю. — Верный татарин кивнул.

— Спасибо, господарь. Мы в долгу не останемся. Мы эту гадину ляшскую… Бить будем. Из земли поднимемся, но бить будем.

— Так, Иван. — Я решил еще поговорить. — Скажи мне, а что ты о Сапеге думаешь?

Он уставился на меня, задумался, насупился.

— А что думать? И о каком? Ян, что в Вязьме или этот, второй, что при Жигмонте?

— Что думать? Вот смотри. Ляхи нам Смуту помогли устроить. Так?

— То не знаю. — Он мотнул головой. — То не ведаю. Я дворянин простой, господарь.

— Ладно. В общем так. Можно ли договориться с ними, чтобы они против веры католической встали, за православную. Против короля своего? — Изучал его мимику, она зачастую больше говорила о мнении человека, чем его слова. — Они же тоже люди русские. Знаю еще, что вроде Радзивиллы за веру православную стоят.

Он задумался, погладил бороду.

— Господарь. Мы тут почти год уже этих панов режем и бьем, а они нас. Злости…– Он себе по горлу постучал ладонью. — Вот по сих уже. Злости в нас. Сапеги, да, род древний, православный. Если бы не грызли мы друг друга этот год, я может быть с ними и говорить попробовал бы о чем-то. А сейчас, ты прости господарь… — Он толкнул вперед рукоять сабли своей. — Вот мой язык, который шляхтич понимает. Иного не дано.

— Понимаю тебя, Иван.

Да, злость и ярость пропитали эти земли и этих людей. Они воюют здесь давно, убивают друг друга, голодают. Они пережили тяжелую зиму, прячась где-то по лесам. Они видели все ужасы войны. Такая девочка, как та, что я встретил в одной из деревенек сегодня поутру — лишь малая толика о того, что видели все эти служилые люди. Как им договариваться с ляхами, будь то православные и русские люди. Как?

— Иван Зубов, ты же людей в плен брал, допрашивал, что говорят?

— Кричат по большему счету. — Он ощерился. — Кричат и просят.

Я пропустил это мимо ушей. Пояснил свой вопрос.

— Что в лагере у панов, что под Смоленском?

— А, ты про это. — Он хмыкнул. — Говорят, пушки скоро прибудут и тогда Шеину смерть. Еще говорят, что устали сидеть, хотят в поле нас всех бить, собрать и конями топтать своими, пиками колоть. — Усмехнулся невесело. — Еще говорят, что чем дальше, тем больше недовольна часть шляхты королем. Те, кто от Деметриуса к нему пришел, как Сапега, уходят. Уж больно Жигмонт на колдунов этих надеется.

— Колдунов?

— Ну да… Этих рыцарей, латинян. — Плечами пожал служилый человек. — Говорят, дюже умные они и все выкручивают себе на пользу. Говорят, чары знают и заклинания страшные. Говорят, сама земля под Смоленском стонет и ядом исходит. Травят они ее.

Ох, мистика какая-то опять пошла. Ну, а в целом ясно.

— Спасибо тебе, Иван Зубов. — Я кивнул ему. — Абдулла, иди с ними сейчас. И про коней договорись.

— Сделаем. — На удивление татарин не стал просить дожидаться утра.

Партизан поклонился мне, повернулся боком и вместе с вестовым и татарином двинулись в темноту. Ну а я развернулся и отправился досыпать. Интересная встреча, полезная. Хорошо, что еще несколько десятков человек примкнет к войску. Отлично, что они опытные следопыты и разведчики. Такие смогут навести шорох во вражеских тылах и полностью сковать информационное сообщение. А его отсутствие повлечет крайне положительные возможности для нашей стороны.

Тот же день, ближе к полуночи. Вязьма. Терем воеводы.

Панические настроения разрастались.

Причем безумие множилось и ширилось в своих проявлениях. Кто-то из видных панов, ротмистров, хорунжих требовал уходить к Смоленску. Кто-то наоборот, собрать весь полк, все хоругви в кулак и ударить по этим треклятым русским. Их же там не может быть больше тысячи. А что такое тысяча этой их поместной, дворянской конницы, пыль под ногами настоящих шляхтичей, крылатых гусар.

А в полку Сапеги было целых две хоругви, чуть больше двух с половиной сотен этих славных рыцарей. Яростных, отважных ветеранов.

Эти люди не раз опрокидывали русских во встречном бою. Показывали себя отлично. И именно они провозгласили его гетманом.

Сапега сидел в приемном покое терема. Сон не шел.

По меркам его здание и помещение были,не соответствующе статусу, малы. Но здесь, в этой стране, все казалось небольшим, если сравнивать с просторами. Пустыми, поросшими лесом, безлюдными. Волки и медведи, медведи и волки. И за власть над всем этим идет война. Зачем? Казалось бы такие похожие люди, русские и православные. Только у одних есть свой король, свое рыцарское братство, свои устои. А что у других? Что есть у их противников?

Честь? Да господь бог, какая честь. Они не сражаются в конном строю стремя к стремени уже давно. Копают. Делает ли это их бесчестными? Сказать сложно.

Свобода? Они раболепно слушают своего царя. Раболепно? Царя? Где, черт побери их царь? Кого они слушают?

Земля. О да, ее здесь много. Толку только.

И зачем мы здесь?

Сапега дернулся, отбросил другие мысли. Он здесь ради славы, денег, возможно власти, если повезет. Ведь почти свезло. Они посадили на трон своего человека, его скинули, но уже был близок второй. А это… Это могло решить много проблем внутри Речи Посполитой.

Он сидел за столом, развалившись в кресле, смотрел то на карту, то на потолок, то на дверь. Мысли сновали в его голове. То двигались медленно протяжно, то начинали сновать, словно испуганные мыши.

А за стенами слышался шум. Войско не спало. Войско самостоятельно пыталось принять решение, что им делать.

— Дьявол. — Процедил он. — Они же поутру придут ко мне. Все ясновельможные, все рыцари. Вот дьявол.

Он вздохнул.

И тут до ушей его донесся конский топот. Вестовой!

Сапега сел ровнее, собрался. Ждал. Один? Почему один. Он же отправлял пятерых. Где остальные? Что случилось? Вопросов оказалось слишком много, а вот ответов, нет. Но, сейчас все будет. Томительная минута ожидания и вот. Наконец-то!

Загремел под сапогами пол в коридоре, отворилась дверь, человек вошел. За ним шло еще двое — охрана, сопровождение, так положено.

— Ясновельможный пан. — Начал пришедший с порога, сделал шаг, поклонился. — Пан гетман, я от московитов с письмом и словами.

— Где остальные? — грозно спросил Сапега. В темноте, разрываемой светом пары свечей в канделябре на столе и относительной тишине, голос его гудел громко.

— Станислав Липницкий, ясновельможный пан. — Вестовой вновь поклонился. — Он вел себя… Вызывающе. Излишне вызывающе.

— Что⁈ — Сапега подскочил.

— Он жив, ясновельможный пан. Господарь Игорь Васильевич оставил их у себя под надзором, чтобы… — Он кашлянул. — Чтобы славные рыцари смогли отстать. Он обещал завтра вернуть их в целости и сохранности.