Город не знал что творится во всей остальной Руси, в царстве московском. Не понимал почему войско не идет, не спасает. Тайные ходы были завалены, связи с внешним миром почти никакой. Были попытки наведываться в лагерь к ляхам. Зимой это несколько раз удавалось. А к лету уже и силы у защитников поуменьшились из-за голода, и охрану вокруг крепости шляхта наладила.

Недели две как из-под города на восток ушло большое войско. Это была радостная и тревожная мысль. С одной стороны такой фактор мог означать что все же царь идет снимать осаду и против него послали конницу. Ушли — то самые лучшие рати. Причем, судя по тому, что было видно со стен и башен, двинулись налегке. Осада и какой-то штурм такими силами не проводятся. Несколько тысяч гусар,элита. Значит готовятся к полевому сражению.

Храни господь московское войско от прямого удара этой силищи. Не устоят даже самые отборные сотни боярские. Не ровня она шляхте высокой, как не прискорбно такое признавать.

Потом явились послы.

Воевода Шеин говорил с ними. Требовали они признать власть над городом короля Жигмонта из Речи Посполитой. Но смоленский полководец упрямый служака. Нет! И дело с концом. Стоять насмерть будет город и ждать помощи из Москвы. Пока письмо от царя не придет, город не сдадим.

Бойцы в какой-то безумной, невероятной озлобленности своей, все как один были за такое решение. За девять месяцев осады они натерпелись много и сдавать Смоленск, особенно когда часть войска куда-то ушла, не собирались. Долго сидим, еще посидим. Стены чай не пали. Порох есть. А что каши мало… Как закончится, выйдем все и у ляхов заберем.

Такие разговоры шли в войсках. Ну примерно такие.

И крепость стояла. Стояла словно плотина на пути этого неистового шляхецкого вторжения в ослабленное Смутой московское царство. Держало у себя могучие силы Речи Посполитой.

Ухнул взрыв. Далеко, в лагере самого Жигмонта. Там частенько творилось всякое дурное, бесноватое. Но чтобы ночью и так громко!

— Братцы. Что же это?

Трое уставились по направлению происходящего, один резко повернулся, отошел к другой стороне башни.

— Может хитрость какая. Может к стенам ночью решили подступиться. — Он уставился вниз, всмотрелся.

Грохнуло еще раз. Затем в небо взлетела стрела. И тут началось!

Глаза двух стрельцов полезли на лоб от увиденного.

С запада, за лагерем Жигмонта, к небу поднялись десятки полыхающих крестов. Они загорелись почти мгновенно, словно каким-то божественным проявлением это все было. В отсветах пламени видны были кони, а край лагеря войск Речи Посполитой подвергся яростной атаке. Заполыхали палатки. Взлетело на воздух какое-то бревенчатое сооружение у реки. Баня, самое вероятное. Разгорелось, разметало вокруг гуляющих панов.

Взвыли боевые рога, вторили им неуверенно сигнальные гудки шляхты.

Бой шел яростный и дерзкий.

— Храни нас господь! — Простонал служилый дворянин, уставившись на восток и чуть к северу, на реку.

— Что там, Иван? Что?

Он стоял весь бледный и крестился.

Стрельцы обернулись, подошли. Бегать сил особо не было. Не такое это дело, чтобы тратить последнее на гляделки.

По руслу реки, в районе чуть за казачьим лагерем, двигалось несколько плотов, а за ними шли с десяток лодок. Установленные на них кресты полыхали, дым поднимался к небу. А от берега, другого, северного, и от самих кораблей, расходился туман. Словно войско из самой преисподней шло по Днепру.

— Бабка говаривала… Бабка… — Дворянин совсем побледнел.

— Что ты, Иван?

— Это… Это… Варяги. Курганы их здесь, везде, много. Видно… — Он заикался. — Видно ляхи потревожили мертвых. И вот оно… Вот оно отмщение.

— Какие варяги, откуда у них пищали? — Усомнился один из стрельцов. Ему не хотелось верить в сказанное, но ужас пробирал до пяток. По спине пробежали неприятные мурашки и в воздухе, казалось, похолодало резко.

Озноб пробил второго.

Протяжно загудели рога на том берегу реки. Пять, может семь. Гулко, низко.

Колокола ударили на одной из башен Смоленской крепости. Им ответили со стороны валов, окружающих Смоленск. Там тоже начиналось движение, паника, подъем. Кони, что были на выпасе, пугались шума. Они проснулись и проявляли явное недовольство.

— Давай, Иван! Бей!

Но служилый совсем побледнел. Стоял, смотрел, крестился. Видел, как в казачьем лагере начинается паника. Корабли шли к ним, вот-вот и пристанут к берегу. Там тоже ударила рында, затем грохнула пушка, загудели трубы.

— А черт! — Один из стрельцов подбежал к их небольшому тревожному колоколу. Ударил в него раз, второй.

Город просыпался. Привычный к таким делам, он был готов отражать штурм и днем и ночью. Из последних сил, с яростью окруженного, но не сломленного, загнанного в угол, но не сдавшегося человек. Люди снаряжались, облачались, хватались за оружие.

Там внизу они не видели что творится вокруг, не ведали что происходит снаружи. А замершим на башнях бойцам казалось, что в этой ситуации им здесь голодным, утомленным, озлобленным, ощутимо спокойнее чем снаружи. За долгие месяцы осады первый раз за стенами надежнее и лучше, чем вне их.

Казалось, сами небеса разверзлись и весь этот огонь, вой труб, звон колоколов, сейчас обрушит силу Божию на проклятых захватчиков.

Так появились первые проблески надежды.

Мое воинство спешно отступало. Дело сделано, надо уходить, пока враг не опомнился.

Жигмонта закинули на специально подготовленного крепкого скакуна. Король как никак, нужно соответствовать. А если серьезно, лошадь должна была вынести его из всего этого ночного рейда, не подвести. Поэтому подбирали с толком.

— Давай, давай! — Торопил я.

Король Речи Посполитой пришел в себя, щурился от боли, все же приложил я его знатно. Он понимал что происходит. Все же не дурак был, а человек опытный. Хотя сомневаюсь, что с ним происходило когда-то что-то подобное. Озирался, шипел злобно, кривился. Но загнанный в рот кляп не давал сквернословить. А сопротивляться он не решался. Понимал чем это может обернуться.

Пантелей поднял, закинул его в седло, привязал. Мой богатырь отвечал за него головой и должен был всегда находиться рядом. Не лезть в драку, а следить, чтобы наш ясновельможный пленник не учудил чего-то сомнительного.

— Будешь дурить… — Проговорил спокойно Пантелей. — Живым останешься, но плеткой я тебя изобью так, что от боли плакать будешь, как мальчишка. Твое величество, не посмотрю что король.

В ответ раздался яростный «ууу!». Жигмонт мотнул пренебрежительно головой.

— Ты нашего богатыря побойся. — Усмехнулся Богдан, гарцующий рядом на своем скакуне. — Он ударом черепа проламывает.

Казак поглядывал по сторонам, всем видом показывал, пора уже, пора!

— Не муж… Сущий шайтан. — Ухмыльнулся Абдулла.

Я осмотрелся. Малый мой отряд в сборе. Трое, король и полтора десятка, что с Афанасием, готовы. Ждут только меня, слова моего. Заводные лошади при нас. Пора!

— Идем.

Мы двинулись рысью вдоль вала и отходящих рядов моего малого воинства. Собратья тоже готовились драпать, взлетали в седла, ждали отстающих, тратили секунды на перезарядку своего огнестрела. Он в пути должен еще пригодиться. Там впереди и кони на выпасе, которых надо попугать, а еще конные разъезды на южной части кольца вокруг Смоленска. Это самый опасный участок. Пока мы до него дойдем, а это три версты где-то,они уже изготовятся к бою.

Весь план отхода обсуждался и не раз.

Должны прорваться.

Часть воинства малого в две сотни с заводными должны обеспечивать наше движение на юг. Стать этаким тараном, наконечником копья. Из их числа я планировал выставить вперед поутру дозорных и обеспечить защиту основной массы сил. Это авангард, возглавляемый лично мной.

Король, его милость, конечно же с нами.

Остальные идут медленнее. Как могут, прикрывают отход. По дороге, прямо за собой, последняя сотня рассыпает чеснок. Колючки железные, чтобы конница Речи Посполитой, если она решится на погоню, не слишком-то в ней преуспела. Хотя бы на первых этапах.