— Получается, в разбое уличены, и свидетели есть? — Спросил я прямо.

— Да. — Кивнул он, поклонился.

— Троих убить, а двоих… — Я задумался. — А двоих… Давай их сюда.

Полутысяча размещалась вокруг поселка на краткий отдых. Мы закладывали два часа. Но дозоры, оставшиеся на дороге, по которой мы прошли ночью, а также разосланные окрест, должны были оповестить об угрозе. И, судя по состоянию коней и людей, лучше бы нам побыть близ деревеньки подольше. Часа четыре, и только потом выдвигаться. Больше пройдем по болотам отдохнувшими.

В Ельне нам делать нечего, там шляхецкий контингент, может и не большой, но смысл делать круг. Иван мог провести нас вблизи русла Днепра. Его люди знали местность и за пару дней обещали вернуть нас к Дорогобужу или, если нужно, вывести к переправе, где дорога смоленская упиралась в реку и переваливала через нее.

Мне подвели двоих жмущихся друг к другу панов. За спинами их слышались удары и стоны. Мои люди без всякой жалости исполнили приказ, добили раненых, обвиненных в местном населии. Начали оттаскивать тела к остальным побитым, к околице.

Работа по организации могил ляжет, к сожалению, на местное население. Нам некогда.

— Ну что, паны? — Я уставился на двоих холодно. — Попали вы.

Это были люди лет тридцати-пяти, может даже сорока. Один худющий, изможденный и выглядящий больным. Бледный, даже малость синий, покашливал. Второй более крепкий, вполне достойный с виду вояка, смотрел зло, но с испугом.

На мою фразу они ничего не ответили.

— Русский понимаете?

Тощий кивнул.

— Разумею немного. Ясновельможный пан рыцарь.

Говорил он на удивление без акцента.

— Из Литвы сам? — Спросил впрямую.

— Да, род мой Радзивиллам давно служил. Но… — Он хмыкнул. — Слава угасла наша. И видимо род угаснет.

Говорил он с каким-то упадническим, совершенно фаталистичным настроем. Видимо болезнь изрядно доконала его, и на жизнь он смотрел уже без какой-то яркости. Мол случилось, значит судьба такая. Так и сейчас, русские в плен взяли, значит… Значит убьют, отмучаюсь.

Это прямо читалось в его мимике и поведении.

А вот более массивный его сотоварищ зыркнул на него, прошипел что-то недовольное.

— Радзивиллам, значит. Это хорошо. Послом нашим станешь. — Я улыбнулся.

— Ясновельможный пан… — Он хмыкнул. — Меня не убьют? Ты лучше… — Он зыркнул на своего напарника. — Его отпусти. У него семья, дети, трое. Хороший он человек, хоть и… Хоть и враг твой, как и все мы. А я-то человек пропащий.

Дивился я такому. Фаталист до мозга костей, уже смирившийся с тем, что мертвый.

— Он же по-нашему не понимает ни черта, какой с него прок?

— Да понимает он все. — Хмыкнул тощий. — Просто… просто не смирился еще. Ты прости его…

Второй пленник уставился на говорившего, глаза его расширились, а первый продолжал.

— Вижу ты князь или… воевода из московитов. Вижу короля нашего везешь… Сила вижу за тобой. А я-то, я-то уже считай одной ногой в могиле.

— Я вас двоих отпущу, если ты. — Я буравил взглядом тощего пана. — Если ты службу мне сослужишь.

— Если чести моей это не посрамит, отчего бы. Служить тебе не буду. — Он мотнул головой. — Мне все едино. Господь мне мало времени отвел.

— К Радзивиллу весть о том, что король ваш пленен, доставишь?

— Плохая весть. — Он вздохнул тяжело. — Но, чести такое не посрамит. Правда это. Если не помру по дороге, доставлю.

— Договорились.

Я подозвал одного из бойцов.

— Верните им одежду, негоже, чтобы послы от нас к ясновельможным панам в исподнем скакали. И каждому по лошади одной выдайте.

Служилый уставился на меня не понимая. Троих только что казнили, а этих отпускать. Видимо у него как-то это воедино не складывалось.

— Действуй. — Я нахмурил брови. — Пусть паны знают, что король их жив и у нас. Нового о нас они ничего не расскажут. А если и расскажут, мы уже далеко будем.

— Да, господарь. Сделаю. — Он кивнул, рванулся было, но я остановил его, добавил. — И до дальних застав пусть проводят, чтобы не побили их наши люди.

— Сделаем, господарь. Все сделаем. — Поклонился и умчался.

Я же, осмотрев деревеньку и ее окрестности, задумался. Надо бы отдохнуть, прикорнуть где-то. Несколько часов подремать. За околицей дальше на восток начинался спуск к реке. Небольшая она была, больше ручей даже, а не река. Уверен несла она свои воды к Днепру, сливалась с ним, как и десятки, сотни прочих речушек и ручьев.

Нашел своего скакуна, его вычищал и кормил Богдан. Его черед видимо был заботиться о животных. Выглядел он малость угнетенно и подавлено. Подошел, хлопнул его по плечу.

— Что казак нос повесил?

— Да… Виноват я во всем пред тобой, господарь. — Проговорил он хмуро.

— Не бери в голову. Ты меня сколько раз из беды вытаскивал? А тут Абдулла отличился. — Я усмехнулся. — Я вам, как себе доверяю. Понимаю, всяко бывает. Ночь, темно, ты же короля с Пантелеем прикрывал. А это мой приказ был. Хранить его как зеницу ока.

— То верно. Но спохватился поздно.

— Следующий раз лучше думать будешь. Не кручинься и не накручивай себя. — Стащил с седла скатку. Махнул рукой Абдулле. Пантелей был приставлен к Жигмону, а татарин сидел недалеко, отдыхал. Поднялся, подошел.

— Да, господарь.

— Чуть спустимся. На рассветной стороне холма подремать хочу.

— Как пожелаешь. — Он улыбнулся, глянул на казака, произнес ободряюще. — Живы все. Не горюй.

Мы спустились немного, может шагов пятьдесят, семьдесят. Вокруг паслись кони, бойцы чистили их, приводили в порядок. Завидев меня кланялись, но от работы особо не отрывались. Многие спустили животных к реке, поили.

Я расстелил скатку на траве. Завалился. Прикрыл глаза. Вздохнул.

Как в детстве. Словно с отцом мы на выпас ушли. Деревенька недалеко, хоть и другая, но такая похожая на родную, что под Воронежем. И звуки те же — храпение лошадиное, переступание их ног, жужжание и стрекотание насекомых. Птицы поют где-то вдалеке, от леса доносится их музыка. Солнце всходит, пригревает, от земли холодок, а трава щекочет щеку.

Краса русская. Природа наша необъятная, так ты сердцу моему люба, ценна. Ты неотъемлемая часть того, что в понятие родина закладывается. Природа, народ, язык, культура наша, что руками людей создано и умом,книги великие, дела невероятные. Все это — Родина. И так уж сложилось, что и в этой жизни и в прошлой за нее стою я и с врагами внешними и внутренними бьюсь. И в этот раз на плечи мои ох какая непростая задача возложена.

Вздохнул, повозился и с мыслями этими провалился в добрый сон. Усталость и напряжение ночной вылазки взяли свое. А ощущение Родного дома позволили расслабиться.

— Господарь. Пора, господарь. — Это был Абдулла.

Я открыл глаза.

Солнце припекало уже прилично, хотя до зенита было далеко. Часа три спал. Значит мы здесь около четырех. Все же на допросы, разговоры и расспросы, ушло у меня прилично времени. Поднялся рывком, уставился вниз на речушку. Все те же кони, люди. Но видно что собираются уже.

— Дозоры что сообщили?

— Нет. — Татарин мотнул головой. — Но время. Как ты велел. Иван, проводник, сказал время.

И действительно, я же давал указания.

Загудел рог, протяжно, спокойно. Это был сигнал к сбору. Бойцы проверяли крепления седел, гладили своих скакунов, проверяли снаряжение, готовились к походу.

Поднялся, вместе с Абдуллой добрались мы до деревеньки. Там меня встретил всклокоченный Богдан. Видно что казак спал, и проснулся только что.

— Господарь. Готово все… Я еще до сна! Я все! — Выпалил он, дернулся, протер лицо ладонями, отгонял сон.

— Как конь мой? — Решился я спросить, хотя понимал, что скорее всего все с ним плохо.

Казак помрачнел тут же.

— Господарь. До сюда дошел, но… Вот-вот падет.

И тут мне в голову пришла мысль. Конь служил мне верой и правдой, но товарищ мой больше не мог идти. Убить? Как-то рука моя не поднималась. Бросить здесь? А если оставить деревенским. Может им удастся вылечить, выкормить, ляхам он зачем? Он больной. Вроде бы да — сильный, но нога повреждена. Плохой трофей в сложившейся ситуации, а крестьянам — подлечат и он им службу сослужит.