Все молчали, хмурились, смотрели на него. Да, казалось бы притянуто за уши, но… Но черт возьми, в словах гетмана есть некая истина.

— Уверен, собратья! Никто не сомневается, что король в плену у русских.

— Жив ли? — Проговорил до этого молчавший Новодворский, перекрестился. — Храни его Иисус.

— Так что… — Скрежетнул зубами, тоже поднялся один из Потоцких. Глаза его горели огнем. — Пустим кровь немцам? Узнаем что они затеяли? Как спелись с этим московитом.

Народ призывно загудел. Свалить провал охраны короля и всю вину на иноземцев было весьма толково. Отчего нет. В словах племянника была заложена толковая идея. Только вот. Дьявол! А что дальше — то? Что делать?

— Собратья! Собратья! — Лев поднял руку. — К порядку!

Он смотрел на них всех и совершенно не понимал, как действовать дальше. Неспешно поднялся.

— Получается так, что среди вас всех… — Он глянул на племянника. — Среди вас, так уж вышло, мне брать на себя руководство. Примете ли меня над собой?

Повисла тишина, и тут второй Потоцкий тоже поднялся, выдал.

— А что ты предлагаешь, Сапега? Мы пришли сюда по зову короля. По его воле. Нас не Речь Посполитая сеймом сюда послала. Речь Посполитая с московией не воюет. — Он пристально уставился на Сапегу. — Короля нет. Кто заплатит нам за службу?

По спине Льва пробежала молния. Этот идиот хотел денег, но говорил очень страшные и неприятные вещи. Понимал ли он к чему вообще призывает и что в его словах звучит?

— Король в плену! Я не могу платить вам из своего кармана, ясновельможные паны. — Пожал плечами Сапега. Ему не нравилось куда идет весь этот разговор, но раз уж он затеялся, то была не была. Они с племянником и Дорогостайским обсуждали многое. Многое из того, за что и голову на плаху положить можно, если речи эти услышат. И яд в питье и кинжал в спину получить.

Но! Дьявол! Этот московит сотворил что-то немыслимое и, почему ему, канцлеру Великого Княжества Литовского, сейчас стоять здесь перед ними за интересы короля? Где этот король? Жив ли? Его похитили! Он сам! Да, дьявол! Сам! Виноват в этом. Он окружил себя не теми людьми! Иезуитами, а не верной шляхтой. И вот что вышло. Может быть это божие проведение? Может быть это знак. И может быть… Сапеге самому стало страшно от того, что он размышляет об этом не как-то эфемерно, а вполне реально.

Но, может быть! Великому Княжеству Литовскому не по пути с таким королем, который окружает себя не теми людьми и творит не то?

— Братья. — Процедил один из Потоцких, смотря на Льва. — Сапега дело говорит. Нас собрал король. Сапега может возглавить нас, но… Но не должен он отвечать за долги королевские, но! — Он вскинул руку, криво ухмыльнулся, остановил начавший подниматься шум. — Но! Мы можем взять кое что у тех, кто повинен в похищении нашего славного… — Это слово он особо подчеркнул и произнес с какой-то насмешливой интонацией. — Славненького король…я

Из массы собравшихся и сидевших ниже за столом, вскочил какой-то молодой рьяный ротмистр и выкрикнул

— На рыцарей! Они всему виной!

— Бей немцев!

— Бей, убивай!

Десятки глоток, почти все собравшиеся взревели, словно обезумевшие. Они поднимались, потрясали кулаками, хватались за рукояти клинков.

Сапеги старший и младший переглянулись. Ян пожал плечами и слегка склонил голову, мол, ты пытался. Старший тяжело вздохнул. Толпа из самого цвета ясновельможных панов покидала совет. Толком ничего они здесь не обсудили и не договорились. Но стало ясно одно, главный виновник найден. Был ли то заговор со стороны иезуитов или просто разгильдяйство, то не важно. Массе нужно выместить на ком-то злость, обвинить кого-то в провале, и лучшей кандидатуры не найти.

Мы двигались на север, против движения Днепра.

Иван Зубов сетовал и винился передо мной. Первоначальный план трещал по швам. Нам не удалось двинуться сразу на Дорогобуж. Дорогу проводники знали, но не учли, что по тропам пойдет не десяток-два бойцов, а полтысячи с заводными конями.

Как следствие, путь разбивался, превращался в кашу, и идти вперед такой массой быстро никак не получалось. Спустя пару часов и поняв, что кони устают, арьергард отстает, и только злость у отважных воинов моих нарастает, идущая вслед за усталостью, я прекратил движение.

На быстром совете было принято решение свернуть к реке. Там леса тоже были нехоженными, но вдоль русла нам было проще идти такой массой. Там хоть и топко, но все же пространства больше.

Это сулило приличный крюк, поскольку от Долгомостья до ночи к переправе через Днепр мы дойти не успевали. Двигались бы по дороге — да, порядка пятидесяти километров пройти конными вполне возможно. Хотя и кони устали. А по бездорожью полнейшему, причем прилично заболоченному, нет.

Но местность диктовала нам условия, а не наоборот. Поэтому пришлось подчиняться. Куда деваться — то, если по-другому никак. Заложив небольшой круг в районе чуть за полдень, часа на два, мы вышли к Днепру и двинулись против его течения.

Вряд ли нас здесь смогут найти ясновельможные паны. И даже если кто отыщет, то битвы на их условиях не случится. Ни о каком кавалерийском разгоне здесь речи не шло. Кони, несшие тяжелых латников Речи Посполитой, завязли бы здесь, это уж точно.

Да и чем дальше мы удалялись от польского лагеря, тем меньше мне верилось в преследование.

Казалось, план удался на все сто.

Вечер того же дня. Лагерь русских войск под Дорогобужем. На подступах

Брат Иоганн Грубер пытался смирить себя молитвой. То что он делал, было важно и для Речи Посполитой и для самого Папы. Он здесь к вящей славе господней. Он и Тень. Посылать слугу одного, просто с посольством, казалось глупой затеей. Отправлять иных братьев рыцарей возможно, но хотелось самому увидеть этого невероятного Игоря перед его скоропостижной кончиной.

Пока что то, что он видел, ему нравилось все меньше.

Вчера вечером на переправах через Днепр они встретили достаточно мощную группировку московитов. Их там было несколько тысяч, и в своей манере они, как обычно, копали, пилили, таскали и что-то строили. Казалось за несколько дней они уже сделали больше, чем шляхта за все время удерживания переправы.

Их там встретили очень настороженно.

Но посольство было небольшим. Маршалок Дорогостайский взял с собой самых близких своих людей и несколько слуг. Он не переезжал своим двором, понимал этот человек, что едет на дело. Вызнать, что затевает этот Игорь, поговорить с ним, обозначить позицию короля Сигизмунда и всей Речи Посполитой.

Иезуит скривился.

Кшиштоф Николай ему не нравился. Он не был католиком, что было уже важным фактором их взаимоотношений. А второе, он смотрел на иезуита свысока. Всем видом своим показывал — он здесь власть, а латинянин лишь сопровождающий. Хотя за спиной Грубера стоял весь святой престол. Только вот маршалок этого не знал, может догадывался, и поэтому дополнительно еще более надменно говорил с рыцарем.

Благо общались они мало.

Все же Кшиштоф был главой посольства и это подпитывало его эго дополнительно. Ну а иезуит занимался только наблюдением.

Пока посольство ехало от переправы через Днепр по Смоленской дороге к Дорогобужу они видели разъезды, патрули. Люди были самые различные. На удивление в рядах армии этого московского… Кого? Пускай пока что будет воеводой. И под его началом были и казаки и наемники и дворяне и даже московские бояре.

А когда они подъехали к городу, в душе иезуита зародилось очень нехорошее чувство. Он ненавидел его. Отгонял каждый раз. Но, это был страх. Липкий, ползучий, поднимающийся откуда-то снизу, от паха, сдавливающий, сжимающий все естество.

Почему ему было страшно?

Он видел силу. Силу, поднимающуюся словно из могил. Из этих диких непролазных лесов, бескрайних пустых земель. Силу, собравшуюся в кулак и готовую обрушиться на Сигизмунда. И, что пугало еще сильнее — то что он видел, вполне могло взять верх. И тогда, тогда эта варварская орда пойдет дальше. Эти язычники, отщепенцы, еретики смогут навязать им, просвещенной Европе, свои какие-то требования.