— Ищи, Курт, — едва слышно, но предельно отчетливо прошипел командир. — Слушай.
И Курт слушал. Они кружили по месту схватки, прочесывали его, и Курт слушал. Все слушал и слушал. В какой-то момент он повернулся к Хелльригелю и сказал:
— Тишина. Горизонт чист.
— Легли на дно, — решил командир. — Всплываем.
Потом, спустя миг, добавил:
— Готовить торпедные аппараты! И нос, и корму.
Буххайм в тот момент подумал, что это, пожалуй, лишнее, но привык доверять командирам подводных лодок, с кем ему довелось ходить. Все же он был спецом в своем деле, они — в своем.
— Шум винтов с кормы! — встрепенулся Шробах.
— Огонь! — скомандовал Хелльригель.
Лодку качнуло, торпеда ушла навстречу противнику. Потом U-96 снова резко пришлось нырять, и Буххайм понял: на этот раз что-то пошло не по плану. По корпусу словно кто-то ударил гигантским молотом, и оглушительно треснули переборки. Резкие командные окрикиперемежались с криками ужаса, где-то хлынула вода, оставшиеся в центральном принялись задраивать люки между отсеками. Дробно застучали кулаки, потом опять неизвестный морской исполин ударил подлодку в раненый бок, замигал свет. Посыпались осколки разбитых ламп, стрелки приборов метались, как сумасшедшие. Стук прекратился.
— Разобрать оружие! — приказал Хелльригель, едва пришел в себя.
Буххайм слышал все, будто сквозь вату, в глазах двоилось.
— Рихтер, Хёниг, Ледер! — командир окликнул уцелевших моряков. — Наверх!
Откинулся верхний люк, Хёниг и Ледер ловко выскочили друг за другом на уже изрядно накренивший мостик, затем послышался дробный перестук башмаков по палубе и — грохот выстрелов. Звук очереди из «шмайссера» опытный корреспондент узнал бы в любой какофонии, но вот очередь оборвалась, кто-то вскрикнул. Рихтер метался наверху, запутался в ремне автомата, застрял, потом как-то неестественно дернулся и свалился мешком в центральный пост.
Бам-бам-бамм!
По корпусу пробежала дрожь, сопровождаемая жутким грохотом. Словно все тот же огромный монстр снаружи вышел из себя и исступленно молотил кулаками по субмарине. Раздался надсадный вопль наверху, и тут же все стихло.
— Похоже, приплыли, Ханс-Юрген, — заметил первый лейтенант Тайхманн.
— Придется сдаваться, — добавил штурман Радермахер.
— Шробах! — рявкнул Хелльригель, отчего Буххайм вздрогнул. — Свяжись с берегом! Пусть пришлют катера!
Радист бросился в свою крохотную рубку, завозился там, потом выглянул с потерянным лицом.
— Антенна повреждена. Связи нет.
— Scheiße! — выругался Хелльригель.
Все замолкли. Слышно было лишь, как продолжает трещать разорванный корпус, что-то булькало, ухало, стонало — будто бы умирало морское чудовище.
— Сдавайтесь! — донесся чужой голос с типичным славянским выговором.
— Они победили, — обреченно сказал главный инженер лодки Денгель. — Придется признать, если хотим еще покоптить небо.
— Нас обошли унтерменши, — проскрежетал Хелльригель. — Позор…
Первый лейтенант Тайхманн молча кивнул. Еще не так давно он бы сам схватил автомат и с диким криком высунулся бы наружу, поливая русских свинцом. Но те времена прошли. Слишком многое повидал первый лейтенант U-96, чтобы слишком хотеть жить. Особенно после быстрой и бесславной смерти трех моряков наверху. А еще — после нескольких попаданий из пушки по корпусу.
Буххайм не знал мыслей Тайхманна. Однако он хорошо понимал, что сопротивляться судьбе продолжает лишь командир Хелльригель. Все остальные приняли поражение. Корреспондент понял, что нужно брать быка за рога. Умирать он не хотел тоже, а что еще взбредет в голову этому чокнутому, если бездействовать… Он схватил с пола размотанный бинт, порвал его, примотал к длинному гаечному ключу и полез с этим импровизированным парламентерским флагом наверх. Хелльригель проводил его мрачным взглядом, но ничего не сказал. Остальные тоже молчали.
Корреспондент вдруг почувствовал, как хочет жить, как свеж морской воздух, затягиваемый в люк. И это придало ему еще больше сил. Он подтянулся, поднял белый флаг на вытянутой руке и отчаянно замахал им. Русские не стреляли. Выждав еще немного, Буххайм решительно показался на мостике. Душа ушла в пятки, однако выстрелов по-прежнему не было. Русские стояли на палубе своей маленькой субмарины, нацелив на них стрелковое оружие, пулемет и универсальное носовое орудие.
— Не стреляйте! — на всякий случай прокричал Буххайм. — Мы сдаемся!
Выбираясь на дрожащих ногах на палубу, корреспондент заметил, что палуба вражеской подлодки залита кровью. А вот и тела — раз, два. Над ними склонились братья по оружию с санитарными сумками и… ничего не стали предпринимать. Лишь проделали что-то пальцами: Буххайм слишком часто видел подобное и сразу же понял — русские закрывали своим павшим глаза.
— Мы сдаемся! — испуганно повторил он. — Не стреляйте!
И задрал руки вверх, насколько это возможно. Русские закричали, чтобы из U-96 выбирались и остальные, сердце Буххайма на миг замерло. Если Хелльригель и его офицеры решатся принять последний бой, он тоже умрет. Буххайм не считал себя трусом, но погибать без надежды на спасение ему не хотелось. Зачем? Какой смысл? Почивать на лаврах лучше при жизни, пусть для этого и придется потерпеть в большевистском плену.
На палубе русских засуетились. Одни продолжали держать под прицелом выживших с U-96, другие спустили шлюпки и споро пошли на веслах. Приближались быстро, но осторожно — в сторону немецких подводников были нацелены стволы пистолетов-пулеметов.
— Быстрей! — на палубу тонущей U-96 запрыгнули несколько русских, бесцеременно тыкая стволами и подгоняя прикладами остатки экипажа веселой «Рыбы-пилы». — Пошли!
Буххайм неудачно нырнул головой в шлюпку, испугавшись, что сломает себе шею, но обошлось: шлюпка была резиновой, а страх оказался проявлением простого инстинкта. На русской подлодке их уже ждали, и пересесть из шлюпок заставили столь же бесцеремонно: Буххайм замешкался и получил ускорение по хребту прикладом.
— На колени! — звучали приказы с акцентом. — Руки за головы!
Корреспондент послушался. Все офицеры тоже, даже Хелльригель, хотя Буххайм опасался, что тот что-нибудь отчебучит. И ведь все-таки не смог удержаться хотя бы от грубости — послал к черту русского комиссара с типично еврейской внешностью, еще и национальность его подчеркнул. Сам Буххайм антисемитом не был, политику «окончательного решения» не поддерживал, правда, вслух об этом предпочитал не высказываться. Комиссар замолчал, а командир русской подлодки что-то ему сказал, недобро поглядывая на Хелльригеля. Потом припечатал:
— Дурак. Сопляк.
В небе раздался гул самолетных винтов, и Буххайму слегка поплохело: если это немцы или финны, то сверху летчикам не разобрать, кто на палубе — где русские, а где свои. Ударят, и поминай, как звали. А может, у них приказ уничтожить «Энигму», чтобы не досталась врагу. И плевать в таком случае на военного корреспондента, а заодно на уцелевших офицеров с U-96. Кстати… Буххайм даже сглотнул. На их лодке повредило радиостанцию, и местонахождение терпящей бедствие U-96 никому не известно! Нет, конечно же, кригсмарине знает, куда примерно занесло Хелльригеля в погоне за русскими, но без точных координат. И опять же — будет ли разбирать помощь, когда подойдет, где свои, где чужие?
Буххайм успел несколько раз попрощаться с жизнью, пока русский гидросамолет приводнился, пока на него перегружали «Энигму», пока он взлетал, зловеще раскачивая огромными крыльями… А потом к нему решительно подошел русский командир.
— Встань, — приказал он. — За мной. Дернешься — убью.
Парень, которого я приметил, был совсем молод — на вид явно младше меня нынешнего. И держался он, несмотря на военную форму, не столь уверенно, как остальные хмурые подводники во главе с Хелльригелем. Такой типаж мне был хорошо знаком по прошлой жизни: не трус, но надавишь посильнее, и он растечется. А надавить я могу, мне на конвенции побоку, я знаю, как эти твари чертят сейчас на моей земле.
