— Кто такой? — спросил я, когда отвел его ближе к корме и снова усадил на колени с руками за головой.

— Военный корреспондент, — он отвечал поначалу нехотя, но потом, видя, что я не собираюсь его кошмарить, постепенно разговорился. — Лотар-Гюнтер Буххайм, зондерфюрер роты пропаганды кригсмарине.

— Буххайм? — переспросил я, проверяя свое внезапное озарение. — Лотар-Гюнтер Буххайм? Корреспондент?

— Да, — удивленно проговорил тот.

Да уж, и впрямь мне везет сегодня на встречи. Хелльригель, потом наш разведчик Эйно Рется, теперь вот будущий немецкий писатель. Это же тот, что ходил как раз на U-96 с Леманном-Вилленброком! А сейчас, получается, повторил свой вояж на той же подлодке, но уже с другим командиром. Вот удачный день был бы, если б не гибель Ваньки Лейченкова и подпольщика Рауда.

— Книги пишешь? — не удержался я от вопроса.

— Я… Но откуда⁈ — в голосе Лотара-Гюнтера звучало неподдельное изумление, замешанное на страхе.

— Вы, немцы, даже не представляете степень нашей осведомленности, — я подмигнул, использовав в разговоре фразочку, подслушанную у капитана-особиста Розина. Пригодилась, блин.

Буххайм побледнел — все же, насколько я помню, он был обычным немецким парнем, а не оголтелым нацистом. Это, естественно, его не оправдывает как пропагандиста «великого Рейха», но колоть таких легче. И он, сам того не желая, может неплохо помочь мне.

— Ну-ка, скажи мне, Лотар, — доверительно заговорил я. — Какого австрийского художника ваш командир поперся за нами через минное заграждение? И почему он так исступленно охотился на меня, отводя шведов?

Журналист дернулся — видимо, я попал в точку.

— Про шведов вы тоже знаете? — пробормотал он.

— Я же сказал, мы много чего знаем. Но мне интересны подробности.

— Приказ вице-адмирала Бурхарди, — мучительно размышляя, признаваться или нет, будущий автор мирового бестселлера все же назвал имя. — Главы штаба «Остланда». Все дело в «Энигме» и…

— И?

— У вас на борту находятся наши люди, — сбивчиво заговорил Буххайм. — Специалисты по связи.

— Кто? Имена? — я знал, что с обоими говорил Переверзев, вот только он улетел и увез с собой не только «Энигму», но и подробности про двух захваченных немцев. Лопоухого шифровальщика зовут Гильдебранд Гербер, это я знаю, однако второго не представили. А мне же интересно.

— Я не знаю, — разочаровал меня Буххайм. — Знаю только, что они трое очень важны в связи с «Энигмой».

«Трое, — отметил я про себя. — Интересно, куда же подевался третий? Небось, грохнули в заварушке, когда радиостанцию захватывали. Ну да и пес с ним».

— Ладно, Буххайм, — сказал я вслух по-немецки. — Пока можешь выдохнуть. Только когда будешь книгу писать про своих Леманна-Вилленброка с Хелльригелем, не забудь сказать честно: русские моряки — не варвары, как вы любите нас изображать. Я же прав, Буххайм?

— Вы достойный противник, — согласился корреспондент, и мне почему-то захотелось ему поверить. — Оберлейтенант Хелльригель считает вас асом. Хотя ваш народ при этом он называет именно варварами. Извините…

— Да уж, — мрачно пробурчал я по-русски. — Хороша похвала, ничего не скажешь.

Я отвел будущего писателя к остальным, и ко мне подошел сгорающий от любопытства Рывчин. Вообще, он вполне мог вмешаться в мою беседу с Буххаймом, но Илья Аронович доверял мне, это было приятно, и он понимал, что один я могу вытянуть из врага больше, нежели в его присутствии. Почему? Потому что обозленный русский командир, у которого погибли члены команды, гораздо опасней политработника. При всем уважении к Рывчину.

— Ну как? — нетерпеливо спросил Илья Аронович. — О чем говорили?

— О книгах, — ответил я, чем вызвал неподдельное удивление Рывчина. — Писатель оказался немецкий. Лотар-Гюнтер Буххайм.

— Не слышал, — покачал головой Рывчин. — Ремарка знаю, Гёте из классиков. А Буххайма не знаю.

— Он начинающий, — сказал я. — Но знает прилично. Например, что спецов на радиостанции было трое.

— Один слишком отчаянно сопротивлялся, — не стал делать секрета Илья Аронович. — Переверзеву пришлось его устранить. Но и те двое, поверь, на возвращение твоего представления о повышении в звании точно потянут. Или опять скажешь, что согласен на медаль?

Он подмигнул, напомнив мою нечаянную цитату из ненаписанной поэмы Твардовского, которая неожиданно ушла в народ.

— Как Родина прикажет, — привычно ответил я, и Рывчин одобрительно кивнул.

— Еще что этот сказал… писатель?

— Что приказ на захват нашей лодки выдал сам вице-адмирал Бурхарди, командующий штабом «Остланд».

— Неплохо, — присвистнул Илья Аронович. — Впрочем, вполне логично, учитывая, что «Энигму» мы стибрили у него.

А я ведь, помнится, предлагал Прохватилову совершить налет на Таллин и выкрасть Теодора Бурхарди. Я бы не стал списывать со счетов эту идею, но и спешить с ней тоже не стану.

— Стибрили, — усмехнулся я. — Слышали анекдот, Илья Аронович? Лектор читает с трибуны: варвары ограбили Рим и увезли ценности на лодках по реке Тибр. Отсюда, говорит, возник глагол «стибрить». Тут голос из зала: простите, а в городе Пиза ничего не пропадало?

Рывчин на секунду завис, а потом разразился хохотом, даже прослезился. Затем помрачнел.

— Смех — лучшее лекарство, — заметил он.

— Вижу корабль! — закричал Федя Замаев, рулевой-сигнальщик. — Идет к нам курсом зюйд-вест!

На «Малютке» началось оживление. Все понимали, что это наш корабль, потому как с него уже успели радировать, что заметили нас. А вскоре он, появившись на горизонте, стал быстро приближаться к нам. Рядом рассекали волну МОшки, малые охотники. Один из них, проревев сиреной, первым подошел к нам.

— Товарищ Беззубиков! — с мостика мне махал рукой смутно знакомый моряк. — Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант!

— Старший лейтенант Мартынов! — я замахал в ответ.

— Узнали! — обрадовался катерник, с которым мы познакомились на Лавенсари. — Ничего себе, у вас тут заваруха была!

Он указал на огромное масляное пятно от затонувшей немецкой подлодки и восьмерых пленных, «загорающих» на палубе под ноябрьским солнцем, в честь такого случая вышедшим из-за туч. Подошли остальные МОшки, чуть в отдалении встал сторожевик «Тайфун», уже хорошо знакомый нам по операции на Соммерсе. С него спустили несколько шлюпок, которые двинулись в нашу сторону. Еще одну отправили с МОшки Мартынова. Пропуская их вперед, застопорилась «Малютка», с которой нам также сигналили. Юра Руссин на теперь уже своей М-90, вон он, рукой мне машет. Прям «наши собираются», как у Толкина…

— Принять! — скомандовал я, когда шлюпки приблизились.

На палубу запрыгнули вооруженные моряки, которые по указанию Рывчина подняли пленных немцев и повели их к шлюпкам.

— Илюха! Ваня! — еще один знакомый голос. И почему я уже не удивляюсь?

— Привет, дружище! — отставив в сторону свою привычную трубку, Сан Саныч Крейн заключил меня в крепкие объятия, потом полез здороваться с Рывчиным. — Я как узнал, не мог не попросить командира «Тайфуна»…

— Вот только хотел спросить, какими судьбами! — улыбнулся я. — Погоди только, Сан Саныч… Важное дело.

— Понимаю, — серьезно кивнул Крейн, проследив за моим взглядом, и переглянулся с Ильей Ароновичем.

Моряки с катера Мартынова бережно перегружали накрытых брезентом Лейченкова и Рауда. Я решительно подошел ближе, знаком попросил парней остановиться. Приоткрыл брезент, увидев застывшее лицо Ваньки. Славный парень, с такой любовью рассказывавший о речке Жукопе.

— Спи спокойно, — тихо проговорил я. — Пусть тебе вечно везет на небесной рыбалке.

Аккуратно накрыл, потом посмотрел на Рауда. Задубевшее от постоянного нахождения в море лицо, седая борода. Уже немолодой дядька, заставший и Российскую империю до Первой мировой, и независимую Эстонию, и Эстонию советскую. И без раздумий рисковавший жизнью ради последней, приняв ее как свою истинную Родину. И точно так же без малейших раздумий бросился защищать от фашистских пуль едва знакомого командира подводной лодки.