— Мы обшарили каждый закоулок.

— Эллиот заставил меня тащиться до самого амфитеатра и ползать вдоль трибун в поисках люков, — говорит София Пенни. — В доказательство у меня ободранные колени.

Когда София двигается, Пенни морщится, и я наблюдаю, как ластик принимается стирать линии на бумаге. С тех пор как ей пришлось бросить работу учительницы рисования в начальной школе, ей ужасно не хватает творческой отдушины. Я постоянно предлагаю стащить из нашей квартиры ее скетчбуки и принадлежности, но все сходится на том, что возвращаться туда слишком рискованно.

— Может, он и был здесь, но сейчас его уже нет в кампусе, — предполагает Пенни. — А что, если ему надоело бегать и он сам отправился за Верховным Таном?

Я решила не рассказывать друзьям о Каспаре. Пока из меня не вытащат сирабракс, раскрывать кому-либо его настоящую личность — значит лишь подвергать их еще большей опасности. И себя тоже. Не дай бог кого-то из моих друзей приведут к Старейшинам или он снова столкнется с Каспаром. Одного знания этой информации хватит, чтобы стоить им жизни. Интересно, не поэтому ли Рид мне ничего не рассказал. Мысли о нем и о тайнах, которые он от меня скрывал, лишь сильнее портят настроение.

— Может быть… — задумчиво произношу я. — Вы проверили дома команд по лакроссу?

— Каждую комнату, — отвечает София. — Подземелья тоже.

Я вопросительно на нее смотрю, а она пожимает плечами и быстро закидывает в рот виноградину.

— У Лэндона был ключ.

— Так между вами и правда что-то происходит?

Я не рассказывала ей о нашей короткой встрече в Цитадели. Да и что я могла сказать? «Возможно, он нес Старейшинам кровь Дикона, а возможно, и нет»? Вместо этого произношу:

— Добро пожаловать в клуб тех, кто встречается с преподавателями боевой подготовки. Надеюсь, у тебя все закончится лучше, чем у меня.

— Никаких отношений. Только поцелуи, — говорит София, разминая шею.

Брови Пенни сходятся, и ластик снова принимается за работу.

Я поджимаю губы.

— Не двигайся, Соф.

— А как же Питер? — тихо спрашивает Пенни.

По мне проходит волна напряжения. Мы с Софией обычно не обсуждаем огромного слона размером с Питера, который поселился в комнате. Точно так же мы не говорим о том, почему София никогда не проявляла интереса к отношениям, почему бросила школу или откуда у нее такая тяга к сексу с незнакомцами и тусовочным наркотикам. София уважает мою мрачную, запутанную хрень, никогда не упоминая о ее существовании, а я отвечаю ей тем же. В этом ведь и есть женская дружба, да?

София притворно хмурит брови.

— А что Питер?

— Он красивый, — задумчиво говорит Пенни. — И он явно о тебе заботится…

София искренне смеется, и я бы решила, что это жестоко, если бы следом она не сказала:

— Ты правда думаешь, я стала бы обрекать одного из своих лучших друзей на меня?

Формулировка настолько болезненная, что у меня сердце трескается. Я думала, никто не способен на такой уровень ненависти к себе, как я, пока не встретила Рида, но, похоже, меня тянет к самым разным людям, которые не способны увидеть, насколько они замечательные.

Пенни откладывает карандаш.

— София…

— Я серьезно. Питер — лучший человек из всех, кого я знаю. После тебя, конечно.

Она косится на меня без малейшего раскаяния.

— Прости, детка.

Я смотрю на нее так, будто говорю: «Ой, да ладно».

— Питер заслуживает кого-нибудь хотя бы вполовину такого же порядочного, как он, — говорит она Пенни. — Да даже на четверть.

— Ты порядочная, — с той непоколебимой искренностью, на которую способен только человек, работающий с детьми, говорит Пенни.

София несколько секунд удерживает ее взгляд, словно Пенни — какой-то пророк, способный одним своим словом превратить сказанное в истину. Потом отправляет в рот еще одну виноградину.

— А ты очень милая.

Пенни фыркает.

— Если съешь весь виноград, для портрета ничего не останется.

— Могу попросить Эллиота закинуть еще по дороге в дом «Марксменов»?

Когда она тянется за телефоном, Пенни морщится.

— Я ему позвоню, — говорю я. — А ты продолжай заниматься…

Я оглядываю миску с виноградом и блокнот Пенни.

— …чем бы это ни было.

Но София встает, и Пенни сдается, отбрасывая скетчбук.

— Нам все равно пора одеваться. До вечеринки меньше часа.

Точно. День святого Валентина. Я снова роняю голову на подушку.

— Вообще-то у меня есть отличное платье для такого случая, — говорит Пенни, тоже поднимаясь.

Хаунд просыпается и потягивается, словно его тоже включили в их планы.

— Вив, — говорит София, — можешь надеть то дьявольское платье с Хэллоуина.

Сознание заполняют образы той ночи, когда я надела красное ради Рида. Как он смотрел на меня прямо там, в дверях нашей комнаты. Как я впервые его обняла — просто потому, что была ему безумно благодарна. Как под моими руками напряглись его широкие плечи…

— Я не пойду.

Неважно, что Питеру и Фионе так и не удалось выяснить, как вытащить эту штуку из моей спины, что Фиона ничего не слышала от Старейшин насчет Каспара, а пленку из серебряной камеры проявят только завтра утром… Рид где-то в кампусе, где-то совсем рядом, но его нет со мной. И да, знаю, звучит сопливо, но сегодня День святого Валентина.

Я знаю, что у него есть веская причина. Что он пытается меня защитить, или ранен, или находится под заклинанием и не может двигаться или говорить… Но от этого не становится менее больно. Я так сильно по нему скучаю, что ноет в груди. И, вот неожиданность, настроения тусоваться это мне не прибавляет.

— Ты не можешь перестать жить из-за всего, что происходит, — говорит София, натягивая очень короткое платье арбузного цвета. — Пока можем, надо заниматься веселой студенческой фигней. Мы и так достаточно времени тратим на переживания о судьбе привычного нам мира. Ну или, по крайней мере, ты тратишь.

Пенни энергично кивает, переодеваясь в собственное кукольное платье цвета жвачки.

— София права.

— Я буду заниматься с вами веселой студенческой фигней, но не хочу идти на вечеринку в честь любви. Это кажется… особенно мазохистским.

София кивает, признавая поражение, и возвращается к шкафу в поисках подходящих туфель. Но Пенни открывает рот, тут же закрывает его и начинает теребить пальцами подол платья.

— Что, Пен?

— Я ничего не сказала.

— Пенни.

Я сажусь, и огромная футболка Софии с логотипом какой-то группы сползает с плеча.

— Выкладывай.

— Его… здесь нет.

Больно.

— Я знаю.

— А должен быть.

— И это я тоже знаю, спасибо.

Пенни качает головой, и ее светлые волосы взъерошиваются, словно перья у рассерженной птицы.

— Забудь.

— Нет, прости. Пожалуйста, скажи.

Пенни закусывает губу, пока София не смотрит на нее и не кивает, подбадривая.

— Я злюсь на Рида. Он должен быть твоим парнем. Должен заботиться о тебе. Тогда, в «Лихорадочном сне», в первую ночь, когда я с ним познакомилась, София сказала, что он никогда тебя не обидит. Но сейчас он делает тебе больно. Все, что он сделал, — прислал камеру? Что-то тут не сходится.

Почти то же самое говорил мне Дикон. Что Рид не хочет, чтобы его нашли… Но услышать это от бесконечно понимающей Пенни больно. Чтобы она на кого-то злилась — это… редкость.

— В тот день в доках он пожертвовал ради меня жизнью, — тихо говорю я. — Выдержал пытки, лишь бы Финн не узнал, кто я. Чтобы Финн не пошел за моей семьей или этой школой, пытаясь добраться до меня. Он подверг себя опасности, чтобы отправить мне эту камеру…

— Ладно, он мученик, — говорит София. — Но это не делает его хорошим партнером. Он уже почти два месяца как вырвался из лап Финна, все это время находился здесь, в кампусе, и ни разу не попытался вернуться к тебе.

Должно быть, она замечает, как изменилось мое лицо, потому что садится на край кровати и кладет руку мне на плечо.

— Вив, ты же знаешь, мы без проблем пропустим эту вечеринку и будем весь вечер киснуть вместе с тобой. Просто я не уверена, что Рид сейчас заслуживает того, чтобы ты по нему убивалась.