Может, дело в том, что я просто не способна провести еще один вечер лежа в комнате общежития, глядя на деревянные карнизы за окном и думая, почему Рид бросил меня здесь совсем одну, но я встаю и начинаю рыться в своей половине шкафа.

Я пропускаю дьявольское платье и с быстротой артиста, переодевающегося между номерами, натягиваю черное мини с высоким воротом, прозрачные колготки и сапоги до колен. Так резко вставляю кинжалы в крепления, что едва не задеваю кожу. Внезапно мне отчаянно хочется выбраться из этой комнаты. Подальше от тоски, от мучительной жажды увидеть его и от гнетущего ощущения, что все мои друзья замечают нечто, чего не вижу я.

Дом «Марксменов» светится розовым и переливается разводами, будто тыквенный фонарь, набитый сахарной ватой. Он стоит прямо посреди широкой аллеи домов команд по лакроссу, окруженный прихваченными морозом деревьями и засохшими живыми изгородями. За белым кирпичом ухаживают не так безупречно, как у «Страйкеров», но у входа хотя бы не валяются мусорные баки и мертвые ветки, через которые переступают неряшливые первокурсники, все еще уверенные, что кто-нибудь другой придет и уберет за ними.

— Вы пришли! — радостно ревет Эллиот, расплескивая пиво из розового стаканчика Solo.

Праздничный ободок с антеннами и надписью VDAY, вроде тех, что надевают на Новый год, убирает волосы с его раскрасневшегося лица.

— Надо наверстывать! — кричит София мне в ухо сквозь грохочущие басы.

Она пробирается через толпу, оставляет на щеке Эллиота идеальный отпечаток красной помады и отбирает его стакан.

— Где Питер? — слышу я ее вопрос, но уже направляюсь на кухню.

Она права. Мне нужен алкоголь.

Воздух густой, каждая комната забита пьяными в хлам игроками в лакросс и девчонками с блестками на лицах. Красные топы на бретелях, белые шорты, едва прикрывающие задницы… Я никогда не жалею, что ношу черное, но пот уже липнет к спине там, где плотная темная ткань платья трется о шрам вдоль позвоночника.

Я думаю о том, как мой отец жил в этом доме. Как тусовался, учился и спал под этой исторической крышей. Подружился с Эдгаром Дрисколлом, тоже бывшим «Марксменом». Все костяшки домино, которые одна за другой были расставлены здесь, в этом кампусе, в этом здании, и в итоге привели меня к нынешнему жалкому состоянию. От этого я чувствую себя лишь еще более никчемной и одинокой. Цунами эонской тоски.

Если не считать розовых гирлянд, здесь настолько темно, что без охотничьего зрения ничего не разглядеть. Я мысленно молюсь за голени Пенни и низкие журнальные столики. Когда наконец добираюсь до кухни, где жарко и ярко светят люминесцентные лампы, у меня начинает болеть голова.

— Кто-нибудь может сделать их потише? — спрашиваю я ни у кого конкретно.

Я ворчливая старуха, которая орет на кроликов в своем саду. Прекрасный гость для вечеринки.

Широкоплечий парень с меловым ожерельем из конфетных сердечек отворачивается от игры в бирпонг и смотрит на меня. Я узнаю в нем одного из товарищей Эллиота по команде. Вроде симпатичный, зубы хорошие. Он стоит во главе шести раскладных столов, поставленных в ряд от кухни до гостиной. Полагаю, семь с лишним метров — как раз достаточно, чтобы бирпонг стал хоть немного сложным для охотников, хотя все равно кажется, что большинство этих парней способны забросить мяч во все десять стаканов с закрытыми глазами. Наверное, для этого и нужен алкоголь.

— Что ты сказала, черная вдова? — переспрашивает он сквозь пульсирующую музыку.

— Мне нужен алкоголь.

Все бутылки на столешницах пусты, а пить этот загадочный фламингово-розовый пунш я точно не собираюсь.

— Там, — кричит он, указывая на заднюю террасу, заставленную холодильниками. — Потом вернешься ко мне?

— Обязательно, — бесцветно отвечаю я.

Из-за всех этих визгов, танцев и поцелуев путь через гостиную занимает вдвое больше времени, чем должен. Почему-то все это меня раздражает. Может, дело в словах Софии. Что мы должны наслаждаться временем здесь. Я не хочу таскать на плечах тяжесть всего мира или смертельное заклинание вдоль позвоночника. До того как в прошлом семестре все полетело к чертям, я только начала находить свое место в Харкере. Начала чувствовать, что принадлежу ему. А теперь я угрюмая, ревнивая стерва. Все вокруг находят любовь, а я скучаю по человеку, который, возможно, вообще не хочет иметь со мной ничего общего.

Меня окутывает туман глухого недовольства. Одиноко, беспокойно, безнадежно. Я словно Мрачный Жнец, бродящий по этому карнавалу праздничной пьяной херни. Лучше просто пойти домой.

Дом.

Я выхожу на ледяной холод и вытаскиваю из одного из холодильников большую бутылку водки, и именно это слово заставляет меня приложиться к горлышку.

Когда отец был жив, а мама еще могла на меня смотреть, домом была та обшарпанная квартирка без лифта в Лете. Когда Нора была моей лучшей подругой, а охота казалась суперсилой. Потом домом стала наша с Пенни захламленная квартира в Вавилоне. Мы вдвоем и Хаунд, замороженная пицца и ромком. Целые ночи в «Паутине», когда мы перебирали пластинки в сломанном музыкальном автомате в поисках ужасных исполнителей одного хита. А потом, когда я уже думала, что это невозможно, я снова нашла дом здесь, в Харкере. Не только в нашей с Софией залитой мягким светом комнате с полупрозрачными занавесками, но и в Риде. Он стал моим домом.

И каждый из этих домов каким-то образом у меня отняли.

В висках ноет приглушенный бас, а я смотрю на покрытые снегом столики для пикника и сухую зимнюю траву. Единственное, что объединяет все эти места, — я. Отец погиб. Из-за меня Пенни и Хаунд торчат здесь, в Харкере, вместо того чтобы быть дома, в Вавилоне. Из-за моего тела эона Рид пожертвовал собой.

— Как твой преподаватель, — раздается голос за спиной, — я бы посоветовал не пить в одиночестве на улице ночью в феврале.

Повернув голову, я вижу Лэндона, который выходит через качающуюся заднюю дверь и подходит ко мне. Он садится на ступеньку рядом и жестом просит бутылку.

— Но как охотник, который знает, каково это — встретиться со Старейшинами…

Он качает головой.

— Не могу сказать, что тебя не понимаю.

— Почему ты вообще на студенческой вечеринке?

Слова звучат немного враждебно. Я много выпила.

Но Лэндон держится непринужденно. Даже поморщившись после глотка из бутылки, он все равно улыбается глазами. На бронзовой коже играет дружелюбное тепло.

— Меня пригласила девушка, с которой я встречаюсь.

Только сейчас я замечаю размазанную красную помаду Софии у него на шее и мочке уха.

— Как охотник Цитадели, ты наверняка знаешь, что встречаться со студенткой запрещено правилами, — произношу я своим лучшим голосом Старейшины.

— Мы не афишируем. К тому же я моложе прошлого парня, который занимал эту должность.

Лэндон смотрит мне в глаза, и в его взгляде что-то вспыхивает.

Я почти спрашиваю, откуда он знает о нас с Ридом, но вспоминаю все, что он услышал, когда подслушивал. Да и вообще, парень прав: ему, наверное, за тридцать, а Рид жил еще до эпохи Возрождения.

— И давно ты на них работаешь?

— В Цитадели? С самого выпуска. Меня завербовали сразу после четвертого курса.

— Потому что ты так ловко управляешься с арбалетом?

— А то.

Лэндон снова отпивает водку.

— Они не такие уж плохие, Вив. Если прямо сейчас они не идут за Верховным Таном, значит, на то есть веская причина.

Я открываю рот, чтобы спросить про маленький черный кейс с кровью Дикона, но передумываю. Насколько мне известно, Лэндон вообще мог не знать, что внутри. И как мне объяснить, откуда я поняла, кому принадлежала кровь?

Когда Лэндон снова заговаривает, его дыхание белеет в морозном воздухе.

— Знаешь, что я делаю, когда мне грустно?

Я изучаю его аккуратный серый свитер. Идеально уложенные волосы, будто с обложки GQ.

— Расставляешь мечи по порядку? Полируешь трибуны Колизея?