[Со ста сорока семи наблюдений за испугом и первого верного вывода. Вывод весит больше наблюдений.]

— Уверен?

От ответа я отвлекся сам. Алена перегнулась через стол и положила руку поверх моей.

Ладонь у нее оказалась теплой. Небольшая, мягкая, с ухоженными пальцами и неброским маникюром. Браслет из вощеного шнура коснулся моей кожи.

А еще запах. Тот же, что у диорамы. Соль, мокрые камни, водоросли на солнце. Только теперь он доносился не откуда-то со стороны, а шел прямо от ее руки, и был ближе, чем когда-либо раньше.

По затылку прокатилась теплая волна, привычная, как звонок с урока.

[Перехожу на новый уровень. Уровень 7.]

Эмпатия: 35

Социальное взаимодействие: 51

Адаптация: 45

Очки Адекватности: 84

Уровень: 7

[Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]

— Подожди, я…

Он не подождал. Он вообще никогда не ждет.

Запах моря остался. Все остальное — синие стены, айсберг на картине, теплая ладонь — погасло, будто выключенный монитор.

Море больше не пахло.

Оно просто было везде!

Палуба под ногами ходила ходуном, но я стоял на ней так же прочно, как на асфальте автобусной остановки.

Небольшая лодка, четверо на борту, а над головой парус. Белый, жесткий и гудящий от ветра, словно простыня на балконе. Я стоял на наветренном борту, уперевшись ногами, и держал… — конечно, я знал название — стаксель-шкот.

Веревка врезалась в ладони сквозь перчатки с обрезанными пальцами, соль сохла на губах, а брызги долетали до лица холодными шлепками, и каждый следующий нравился мне больше предыдущего.

— Рома, не спи! — орал с кормы Костян, наш рулевой. Он был старше всех и потому считал, что орать — часть его работы. — Шкот выбирай, парус полощет!

— Выбираю!

— Выбирай, а не трепись!

Я выбрал. Стаксель перестал хлопать, лег ровно, и лодка чуть прибавила. Я почувствовал это телом раньше, чем увидел по воде.

— Во-о-от. — Костян перестал орать на целую секунду. — Так и держи!

Впереди, метрах в тридцати, резала волны другая лодка. Синий корпус и белый парус с номером семь. Ее команду я знал. На время соревнований нас поселили в одном корпусе, и еще вчера ее капитан хвастался новым пером руля. Перо у них и правда оказалось новое, чтоб его!

— Костян, уходят! — Оля на гроте смотрела не на них, а на рябь впереди. — Порыв идет, слева! Видишь, темное пятно?

— Вижу.

— Так поворачивай!

— Рано.

— Костя-а-ан!

— Рано, говорю! К повороту!

Мы подобрались. Димон на баке скрючился под парусом, я перекинул шкот в другую руку, Оля привстала.

— Поворот!

Лодка легла на другой борт, парус с хлопком перекинулся над головой, а я, одним прыжком перелетев через кокпит на новый наветренный борт, чуть не влепился в Димона.

Веревка обожгла ладонь.

Волна плеснула через нос и окатила Олю до пояса. Она взвизгнула, но грот не отпустила.

Лодка задрала борт, и мы вчетвером повисли на нем, откренивая, как на тренировке.

— Пошла! — орал Костян. — Пошла-а-а, родная!

Лодка не просто шла — летела! Ветер пел в вантах на одной ноте, а вода проносилась мимо борта так близко, что я мог бы достать до нее пальцами. И я достал. Ладонь тут же обожгло холодом. Где-то далеко, за буями, торчали крыши и вышка спасательной станции, но они не имели никакого значения. Только парус, ветер и синяя лодка впереди нас.

Восторг! Чистый незамутненный восторг с легким привкусом соли и железа от прикушенной губы. Он разливался по всему телу, от макушки до пят, и делал его легким, как пушинка. Казалось, отпущу шкот — и улечу!

Но отпускать нельзя.

— Тридцать метров! — кричал Димон с бака. — Двадцать пять! Двадцать!

— Не ори, я вижу!

Мы догоняли. Финишный буй, оранжевый и толстый, покачивался прямо по курсу, и семерка грозилась прийти к нему первой.

Пятнадцать метров.

Двенадцать.

Десять.

А дальше — все. Разрыв замер и не сокращался ни на сантиметр, сколько бы Костян ни давил на румпель, а Оля — на грот.

— Все. — в отчаянии проскрежетал Димон. — Не успеваем. Вторые…

— Не все! — не собирался сдаваться я.

— Ром, ну видно же…

— Не все, я сказал!

Вторые. Второй кубок, вторая грамота, вторая фотография у стенда. Глупые, бессмысленные слова про участие, а не победу. Не бывает вторых и третьих мест. Есть только победители и проигравшие!

Я смотрел на синий корпус впереди, на финишный буй, и внутри меня все трепетало и сжималось.

Нужно было что-то сделать. Хоть что-нибудь. Все равно что!

И я решился.

Руку я поднял не думая. Просто вытянул ее в сторону нашего паруса, ладонью вперед, будто требуя кого-то остановиться.

Но я не требовал. Я звал. Звал ветер.

И ветер ответил!

Сплошной мощный поток, плотный и ровный, будто его выдули из большой трубы, ударил в наш парус. Ткань выгнулась дугой, ванты застонали, лодка легла на борт так, что вода захлестнула палубу, и мы рванули вперед.

Костян заорал что-то нечленораздельное. Оля упала на спину и захохотала, лежа в воде. Димон вцепился в мачту.

Синий корпус остался справа. Потом сзади.

Буй пронесся мимо борта на расстоянии вытянутой руки.

И вот мы первые!

Дальше воспоминание немного смазалось, потому что орали все. Костян прыгал на корме и колотил меня по плечам. Оля целовала мокрую мачту. Димон от избытка чувств шагнул за борт и вынырнул с воплем, что вода ледяная, а мы вытаскивали его втроем и ржали так, что чуть не перевернулись уже у финиша. Синяя лодка поравнялась с нами, и с нее кричали что-то отнюдь не поздравительное, но мне было все равно. Настолько все равно, что я даже не запомнил, что именно они кричали.

А потом мы подошли к причалу.

Там нас ждали двое. Один в черном пиджаке, другой в белом. Без спасжилетов. И смотрели они только на меня. Потому что ветра такой плотности в природе не бывает. Не бывает и все. Я это знал. Они это знали. Вся бухта это видела, просто не все понимали, что именно им довелось лицезреть.

Черный пиджак мигнул, и под ним проступило то, что я видел уже не в первый раз: красноватая кожа и загнутые назад рога. Белый мигнул синим. Рогов — четыре. Хвост он прятал за спиной, как дневник с двойкой.

Я не испугался. Обычные асур и дэв. Ну, подойдут. Ну, спросят.

— Твоя работа? — уточнил дэв, когда я выбрался на доски. Голос у него оказался скучный, словно у контролера в автобусе.

— Моя. — сознался я.

— Первый раз?

— Первый.

— Значит, предупреждение. — он что-то черкнул в блокнотике. — И письмо в школу. Кто у тебя куратор?

Я назвал. Он записал. Асур за его спиной зевнул.

— Во второй раз разговор будет другой. — бросил дэв. — Понял?

— Понял.

— Иди.

Я пошел.

Ну, письмо. Ну, беседа с куратором. Ну, испорченный вечер. Главное, что мы победили! Этого никакое письмо не отменит. Ну и нарушать больше нельзя. Не то Забвение.

За спиной хлопал на ветру парус. Пахло морем.

Пахло морем.

Только парус больше не хлопал. Хлопала дверь кафе, провожая пивную компанию, исчезавшую в хмурой питерской осени. А на моей руке по-прежнему лежала чужая ладонь. Теплая. По моей просьбе Психо вновь обошелся без лишних спецэффектов, и воспоминание уложилось от силы в пару секунд.

Алена посмотрела на меня. Потом на руку. Потом снова на меня, и брови у нее поднялись, а губы сжались в тонкую полоску.

— Ой. — она стремительным движением отдернула ладонь, будто от горячего. — Извини. Я… не подумала. Извини, пожалуйста.

За что именно она извинялась, я не понял. Не думала же она, что сделала мне больно?

— За что? — все-таки спросил я.