— Да-а! — ответил мне дружный хор.

— А в лесу понравилось?

— Да-а!

— Тогда давайте сделаем его немного чище. Уберем не только за собой, но и пройдемся с мешками по окрестностям. Нужно отвечать добром за гостеприимство.

Гомон стих. Ребята принялись переглядываться, ища того, кто выскажется «за» или «против». Я видел, как Жека посмотрел на Костю, Костя — на Антона, а Антон — на Варю. Варя же и вовсе все это время не сводила с меня глаз.

— Конечно, Роман Дмитриевич. — улыбнулась староста. — Давайте.

— Да легко! — подхватил Антон. — Как тогда, с газоном. Отличные фотки вышли!

Остальные их тоже поддержали. Вразнобой. Но зато все. Ни один не попытался съехать.

За пакетами пошли к организаторам. Молодой парень с рацией посмотрел на нас с недоумением и спросил, неужели не хватило выданных. Ему объяснили. Он пару секунд нелепо хлопал глазами, но в итоге вручил нам целый рулон плотных черных мешков. Чуть подумал и прибавил к нему еще один. Ну и сказал, что если надо, то есть еще. А потом долго смотрел нам вслед.

Видать, психи вроде нас встречались нечасто. Ну что поделать — какой руководитель, такой и класс.

Убирались мы в итоге часа полтора. Причем за дело взялся не только мой десятый. Стоило нам двинуться в лес с мешками, как за нами увязались двое из девятого, потом еще пятеро, а потом несколько из одиннадцатого, отпущенных Аркадием Борисовичем. Как и вчера вечером, их никто не звал, но и прогонять, конечно, мы тоже никого не стали.

Мусора в лесу хватало. Бутылки, пакеты, обертки, чья-то кроссовка, автомобильная покрышка метрового диаметра, которую Жека с Костей катили вдвоем и не понимали, откуда она тут взялась. В одном месте я снова наткнулся на выцветшую за несколько лет пивную банку, наполовину вросшую в мох. Она заняла свое место в пакете и скоро, наконец, покинет лес. Хотя изначально и вовсе не должна была в нем появляться.

Весь лес мы, конечно, не убрали, но в нем точно стало чище, чем было. Слово свое я сдержал.

Лагерь свернули за час. Палатки в чехлы, инвентарь на стол организаторам под роспись, грамоты по рюкзакам, чтобы не помялись. Грузились долго, шумно и с песнями, которые начались еще на стоянке и не кончились на трассе.

В автобусе Алена села рядом со мной. Так просто, будто и не было между нами никакого разлада. Она положила рюкзак в ноги и принялась смотреть в окно. А я смотрел на нее, и бабочки в животе снова начали свой нескончаемый танец. Сзади класс под гитару папы Каунис пел что-то про море пива и дельфинов. Их никто не останавливал.

Где-то на шоссе телефон в моем кармане ожил и принялся вибрировать так, будто его пытают. На экране вылезло уведомление: сорок три пропущенных вызова. Все от Лены.

Алена заметила это и посмотрела на меня с таким же выражением, как ночью, когда увидела лешего.

— Ром. Сорок три. Что-то случилось.

Я тоже так подумал, а потому срочно нажал на вызов и приложил телефон к уху.

Лена ответила после первого гудка.

— Рома! Наконец-то! Ты где был⁈

— В лесу. Без связи. Лен, что случилось?

— Как что? Хотела спросить, что ты ел на ужин. Я же волнуюсь!

Я помолчал.

— Гречку. С тушенкой. И грибной зажаркой.

— А сегодня?

— Кашу с чаем. И суп.

— Мало! Приедешь — сразу к нам. Я тут уже наготовила.

Сестра положила трубку. Я опустил телефон и посмотрел на Алену. Она засмеялась. Тихо, отвернувшись к окну, примерно так же, как тогда в музее. А затем накрыла мою ладонь своей и едва слышно произнесла:

— Расскажи мне все. Но завтра. Не сегодня. Сегодня пусть будет так.

Автобус ехал в город. Впереди меня ждал вечер и сытный ужин, а завтра визит к Галине Сергеевне.

И как с лешим, с ней точно не прокатит. Такую сущность ни одним подношением не задобришь.

Может, балкой ее?

Глава 18

Подходя в понедельник к зданию школы, я отметил, что Бор смотрит на меня как-то странно.

Леший мел асфальт у крыльца, шурша метлой по мокрым листьям. Скупые ровные движения опытного дворника, профессионала своего дела. Пар от его дыхания поднимался вверх и растворялся, не долетев до козырька. Обычное осеннее питерское утро, когда фонари еще горят, а к гардеробу сползаются первые заспанные школьники.

Внезапно метла остановилась. Бор поднял голову, и его взгляд прошил меня насквозь, словно я чемодан на рентгеновском досмотре. Он смотрел мне не в лицо и не в глаза, а куда-то глубже…

И где-то такой же взгляд я уже видел. Причем совсем недавно.

Точно! Примерно так же на меня пялился водяной на берегу исчезающего озера. А затем и разгневанный хозяин леса после нашего с ним сражения. Третий раз за три дня.

Может, у меня на лбу что-то написано? Хотя я утром смотрелся в зеркало. Ничего нового. Седая прядь на месте, легкая щетина тоже.

Глубокомыслие — вероятность 74%.

— Это еще что за эмоция такая?

[ Устойчивая сосредоточенность на предмете, не связанном с текущей ситуацией. У людей старше семидесяти встречается часто.]

— Ему за сто пятьдесят.

[ Тем более.]

Ну, допустим. Старики действительно любят задуматься посреди дела. У нас в Нарцесе один пациент мог на полчаса зависнуть с ложкой возле рта, размышляя, выключил ли он утюг. Утюга у него не было уже лет двадцать. Так что, скорее всего, Бор просто прикидывал, мести ли ему листья сейчас или подождать до обеда, когда больше насыпет.

— Доброе утро. — вежливо поздоровался я. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось. — метла снова принялась скрести асфальт. — Листья падают, дети орут. Все как всегда.

— Вы на меня так смотрите, будто что-то увидели.

— На небо я смотрю. — он и правда задрал голову к серой пелене над школой, где, честно говоря, смотреть было особо не на что. — К дождю кости ломит и корни зудят. А ты мне свет загораживаешь. Иди давай, звонок скоро.

Свет я ему загораживать никак не мог, потому что нельзя загородить то, чего нет в принципе. Солнце в октябре в Петербурге присутствует исключительно на детских асфальтных рисунках. Да и то только до первого дождя. Ну или до первого недовольного чиновника. Но спорить с лешим о погоде — занятие для тех, у кого нет первого урока. Я кивнул и пошел к крыльцу.

— И руку береги. — донеслось мне в спину.

Головы он при этом не поднял.

Я посмотрел на рукав олимпийки. Бинт из-под него не торчал, рукав не топорщился, и в школе про руку знали только учителя. Да и то не все. Не побежали же они вчера сразу после турслета докладываться дворнику? Как-то сомнительно.

Ладно. Запишем в ту же папку, что и рентген. Папка получалась толстая.

Рамка металлодетектора пискнула на ключи, охранница оторвалась от экрана, окинула меня взглядом таможенника и кивнула. Я кивнул в ответ. Обычное начало обычного дня. Тут ко мне уже все привыкли.

В коридоре первого этажа на меня вылетела стайка шестиклашек. Они мчались, как Джерри от Тома, с расстегнутыми рюкзаками и не видя ничего перед собой. Я едва успел уступить им дорогу, чтобы не превратиться в растоптанный блин. Стая пронеслась мимо, обдав меня запахом жвачки и мокрых курток.

— По коридору не бегать. — заявил я им вслед.

— А мы не бежим, Роман Дмитриевич! — крикнул задний, не оборачиваясь.

— Бегать будете на уроке. У меня. Через час. Шестой «Б», я вас всех запомнил.

Стая притормозила, переглянулась и дальше пошла шагом. Быстрым, но шагом. Педагогика.

На лестнице между первым и вторым этажом я догнал Аркадия Борисовича. Он поднимался медленно, держась за перила деформированными пальцами, и остановился на площадке, будто его там застали неотложные дела.

— А, Роман Дмитриевич! — он обернулся, и я увидел, что химик улыбается. — Первое место! В очередной раз мои поздравления. Я же говорил, что живая музыка решает.