Это было, пожалуй, единственное место в лесу, где Варя не командовала, и, по-моему, ей это давалось непросто. По крайней мере, она дважды открыла рот, но так ничего и не сказала. Еще и на меня поглядывала. Да здесь, я здесь — за вами слежу.
К пяти часам первый пакет заполнился на треть, а второй — наполовину. Ада сказала, что этого хватит на зажарку для всех, только если жадничать. А если не жадничать, то нужно еще походить.
Что ж, можно и походить. Около часа до темноты в запасе, да и лагерь не то чтобы далеко. Шум слышно, дым видно — значит, мы рядом. Больше соберем — вкуснее ужин.
Гусев ушел вперед шагов на десять и остановился у сосны.
Стоял он долго. Особенно по гусевским меркам. Не наклонялся, не звал, просто замер и смотрел вниз, на корни, а когда я уже собрался спросить, в чем дело, он позвал нас сам.
— Ада. А это что?
Тихо, без обычного «Смотрите, че нашел!». И все семь человек одновременно повернули головы.
У основания сосны, между двумя корнями, наполовину утопленный во мху, торчал гриб. Один. Толстый, приземистый, со шляпкой цвета старой соломы и такой шершавой, будто ее обваляли в песке. Ножка короткая и такая же желтоватая. Ни на масленок, ни на что-либо другое, уже валяющееся в пакетах, он не походил. Это я определил совершенно точно.
Ада подошла, присела на корточки и отогнула мох, чтобы видеть ножку целиком. Потом взяла шляпку двумя пальцами за край и отломила кусочек размером с ноготь.
Излом мгновенно посинел, будто на него чернил плеснули. Через две секунды кусочек на ее ладони был уже темно-синим, почти черным, и гриб на месте отрыва такой же.
— Ого. — выдохнула Мила.
Ада положила отломанный кусочек обратно на шляпку — аккуратно, будто мину, — и встала.
— Это гиропор синеющий. — сообщила она. — Синяк. Он в Красной книге. Его нельзя собирать.
Все посмотрели на гриб. Гриб стоял среди корней и продолжал синеть.
Тут я промолчать уже не мог, потому что это противоречило логике. А когда у тебя нет эмоций, логика — единственное, что позволяет тебе оставаться полноценным членом общества. Более или менее.
— Краснокнижный гриб — это чушь. — заявил я.
Я произнес это ровно так же, как говорил все остальное, и, наверное, поэтому никто не отреагировал сразу. Ада повернула голову. Варя вздернула бровь. Гусев, стоявший ближе всех к гиропору, посмотрел на меня так, будто я предложил забрать в Питер сосну.
— В смысле чушь? — спросил он.
— В прямом. Гриб — это всего лишь плод. — пояснил я. — Он растет из грибницы, которая существует под землей годами. По сути, он как яблоко. Вот краснокнижная яблоня — это понятно. Если ее спилить, новых яблок не будет. А краснокнижное яблоко? Оно так и так сгниет, если его не съесть. И гриб такой же. Поэтому краснокнижный гриб — это чушь.
Стало тихо. Семь человек стояли полукругом возле меня и гриба и переваривали выданную мной тираду.
— Вы не правы, Роман Дмитриевич. — возразил мне Гусев. — Нельзя сравнивать гриб и яблоко.
Я повернулся к нему, но Марк, склонив голову, смотрел исключительно на синяк, и говорил медленно, будто откапывая слова из самых глубин памяти:
— Когда яблоко съедает птица, то косточки не перевариваются. Они потом падают где-то и прорастают. Получается новая яблоня. А гриб он э-э-э… споры сыплет! Сам. Из шляпки. Их ветром разносит. И только так получается новая грибница. Так что если его сорвать, не будет новой грибницы. К тому же яблоню всегда можно посадить. А с грибами так не выходит.
Он замолчал. Савельев смотрел на него с открытым ртом. Мила протянула «о-о-о», и по-моему, это было первое «о-о-о», адресованное Гусеву.
— Откуда ты это знаешь? — наконец спросила Ярош.
— Биология. Седьмой класс. — буркнул парень. — Я по ней, между прочим, единственную четверку в том году получил.
Да, должен признать, от Гусева я такого не ожидал. Как, впрочем, и остальные. Так что мнения разделились.
— Простите, Роман Дмитриевич, но я за Марка. — сказала Ярош. — Он все логично расписал.
— И я. — присоединилась к ней вторая Катя.
— А я за Романа Дмитриевича. — Савельев поднял руку, как на уроке. — Во-первых, все равно сгниет. А во-вторых, я хочу его попробовать.
Ада промолчала.
— Решайте быстрее. — поторопила Мила, глядя на просвет между кронами. — Если мы так над каждым грибом трястись начнем, останемся не только без поджарки, но и без ужина.
— Я за Романа Дмитриевича. — тихо пискнула Варя.
И вновь все, кроме Гусева, смотрели на меня, ожидая решения.
Такое в интернете я тоже уже встречал. Поддаться или сохранить авторитет лидера. Мой как будто пока еще не слишком утвердился, чтобы вот так просто им разбрасываться.
Но дело даже не в этом. Я не мог так просто пойти против логики.
— Хорошо. — обратился я к Гусеву. — Допустим, ты прав. Гриб сыплет споры, пока стоит. Согласен. Теперь посмотри на него.
Все дружно перевели взгляд на нашу потенциальную добычу.
— Ада его надломила. Значит, теперь это уже не целый гриб, а порченый, и споры он теперь будет сыпать не так, как должен. Это раз. Начало октября. Шляпка сухая с одного края. Споры этого года уже отпали. Все, что мог, он уже отсеял. Скоро заморозки. Это два. И три: через неделю он сгниет. Или его съест лось. Пользы от него грибнице уже никакой и оттого лежит он во мху или в пакете, ей ни холодно, ни жарко. Вот и все.
— Три — ноль. — хлопнул ладонью по кулаку Савельев. — Марк, ты как?
— Не мешай.
Гусев открыл рот. Закрыл. Посмотрел на гриб. Потом на нас. Снова на гриб.
Синяк участия в дискуссии принимать не спешил, а пауза затягивалась.
Где-то сбоку упала шишка и осталась лежать во мху.
— Хорошо. — Гусев выдохнул. — Вы правы. Ноль так ноль. — он отступил на шаг от сосны и махнул рукой в сторону гриба. — Тогда собирайте.
— Что?
— Гриб. Раз разницы нет, собирайте. Ада, он съедобный?
— Да. — кивнула девушка.
— Вот. Берите.
Я посмотрел на Гусева. Честно говоря, мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, чего он от меня хочет.
— Его нельзя собирать. — спокойно произнес я.
— В смысле?
— В прямом. Это нарушение закона.
Гусев смотрел на меня секунды три.
— То есть вы спорили, что разницы нет.
— Да.
— И выиграли.
— Похоже на то.
— И все равно нельзя.
— Нельзя. Это вообще не связанные вещи.
— Ах так⁈
Глава 12
— Ах так⁈ — резко выдохнул Гусев. Его губы сжались, а ноздри затрепетали, словно два отвязанных паруса на ветру. — Тогда!.. Тогда я!..
Не медля больше ни секунды, парень нагнулся, схватил гриб за ножку у самого мха, повернул и вырвал из земли. Синяк сдался с коротким сухим звуком, будто сломали морковку.
Никто даже пискнуть не успел, не говоря уже о том, чтобы как-то среагировать. И теперь Мила стояла с широко распахнутыми глазами и ртом, Савельев смотрел на Гусева так, словно тот вытащил из мха не гриб, а гранату. Ярош сделала два шага назад.
Марк переложил гриб из правой руки в левую. Потом обратно в правую. Психо зафиксировал в его состоянии растерянность, из чего я сделал вывод, что это было одно из тех импульсивных действий, которые и отличают нормальных людей от психов вроде меня.
Уши у парня покраснели, и багрянец начал медленно расползаться по остальной части Гусева. Гриб он держал на вытянутой руке, чуть в стороне от себя. Толстый, плотный, с корочкой сухого песка на шляпке. Синяк, а не Гусев. Грамм сто-сто пятьдесят, наверное.
Я ждал.
Но ждал я не сирен полиции, а реакции Психо.
Когда-то, в самом начале, он объяснил мне, что любое действие носителя, которое можно расценить как преступление, он будет пресекать, а за попытку выпишет штраф. Или вообще голову снесет. В тот раз у меня всего лишь мелькнуло в голове предположение о том, как же просто увести с площадки доверчивого ребенка, и предупреждение упало мне раньше, чем я додумал мысль до конца. Сейчас передо мной сорвали краснокнижный гриб. По моему собственному определению, только что произнесенному вслух, это было нарушение закона.