Тишина.
— Психо.
[ Слушаю.]
— Сорван краснокнижный гриб. Это административное правонарушение.
[ Верно.]
— Какая-нибудь реакция?
[ Реакции не требуется. Носитель не совершал действия.]
— Я его убедил.
[ Убеждение не является действием, подлежащим учету. Учитывается непосредственная активность носителя. Носитель стоял. Да и, собственно, убеждением я бы тот спор не назвал. Ты же не сказал: «Сорви этот гриб, Марк». Так что все в порядке.]
Хм. Вот так, да?
Система считала проценты. Слова, доводы и то, кто кого убедил, в расчет не шли. Только мои собственные действия. И мысли. Если же рядом кто-то решит отпилить другому руку, нейросети будет побоку. Лишь бы не я.
Получается, Психо — моя личная совесть, а не общественная. Другим можно, а мне нет. И где справедливость?
— Так. — первой нарушила тишину Мила. — Мы ничего не находили.
Все посмотрели на нее.
— Никаких необычных и редких грибов. — уточнила девушка. — И никто ничего не срывал. Маслята, козлята, подберезовики, колпаки, лисички, белые. И все. Все! Так?
— Так. — кивнула Ярош.
— Так. — кивнула Мурзагалиева.
Савельев кивнул. Кивнула Варя. Ада долгим взглядом посмотрела на гриб в руке Гусева и тоже кивнула. Последней.
— Так, Роман Дмитриевич? — обратилась лично ко мне Мила, и я в очередной раз за день заметил, что взгляды всех присутствующих направлены на меня.
— Это будет нашим общим секретом. — согласился я. — Никому ни слова.
Гусев угукнул филином и спрятал гриб под толщу мха. Улика утилизирована.
— Идем в лагерь. — скомандовала Варя. — На зажарку уже хватит.
Что-то многовато у меня последнее время секретов.
Обратно шли уже не петляя, прямой наводкой на выделенную нам территорию. Никто не шутил. Каждый думал о чем-то своем.
Постепенно темнело. Солнце, еще не успевшее скрыться за горизонтом, едва пробивалось сквозь частокол безмолвно взиравших на нас сосен. Всюду слышался смех, мерцали огоньки чужих костров, звучала музыка.
Пробираясь через лагеря других школ, я отметил, что некоторые украсили свои поляны флажками. Другие пошли дальше и растянули между деревьев гирлянды фонариков. В одном месте выложили из бревен целую скульптуру, а в другом кто-то выстругал из полена фигурку медведя. Или лохматый БТР. Я не разобрал. Но к вечернему обходу организаторов готовились основательно.
Вскоре, попетляв между сосен и подцепив еще парочку не шибко расторопных грибов, мы вернулись обратно. Сперва послышался голос Жеки, спорившего с кем-то о том, сколько дров нужно на ночь, потом показался тент, затем костер. Никаких художественных изысков и украшений я у нас не заметил. Но мы собирались набрать баллы другим способом.
Ужин готовили все вместе.
Не потому, что я так распорядился, а потому, что стоило девчонкам закончить чистку грибов, как тут же подтянулись советчики. Один говорил резать лук крупнее, второй — мельче, а третий вообще заявил, что лук в этом деле не нужен. Последнего отправили протереть половник и пересчитать банки с тушенкой.
Сковородки среди выданной нам утвари не нашлось, так что грибы жарили прямо в котлах и на крышках от них. На всех одновременно. Чтобы быстрее. Мила сидела на корточках возле костра и подкладывала щепу так, чтобы огонь горел равномерно, а не как попало, и по ее команде мальчики двигали дрова, словно фигуры на доске.
Грибы шипели. Пахло так, что от соседнего кострища, где девятый «А» варил макароны, пришел разведчик, да так и остался, поглощенный созерцанием необычного процесса.
Когда зажарка зажарилась, взялись варить гречу. Вечерние дежурные взвыли, представив, как потом придется отдирать ее от стенок. Тушенку закинули туда же, причем, на мой взгляд, рановато. Но кто я такой, чтобы мешать детям кашеварить?
Параллельно с готовкой всем желающим раздали сосиски и зефир. Сосиски насаживали на прутья и держали возле огня, но опыта у ребят оказалось маловато, так что первые три сгорели, а одну Жека вообще умудрился уронить в костер. Она так и осталась лежать среди углей, пока не стала с ними одним целым.
Чай заваривали в третьем котле, добавив в него веточки черники. Ярош нарвала их по дороге из леса. Зефир жарили на палочках, а он пузырился, чернел и норовил стечь в пламя.
— Паштет, тебе нельзя. — напомнила Мила.
— Он горячий. Так что технически это горячее. Костя, подтверди.
— Подтверждаю. — сказал Костя.
Паша съел три штуки. По его словам, неделя без сладкого формально закончилась в пятницу, так как мама точно имела в виду рабочую неделю, а не календарную. Она же не сказала «до конца турслета».
Звучало логично.
Зажарка вышла густой, бурой и с аппетитными кусочками золотистого лука. Ада раскладывала ее поверх гречи сама, по одной ложке на миску, особо не отмеряя граммовку. Грибов получилось с запасом. Миски подставляли по очереди, и никто ничего не спрашивал. Гусев съел порцию быстрее всех и попросил добавки. Ада положила.
Организаторы явились, когда мы уже доедали. Двое, в оранжевых жилетках, с блокнотами. Они прошлись вдоль палаток, проверили крепление оттяжек, заглянули под тент, посмотрели на костер, на посуду, на то, кто где сидит, и что-то записали. У нас они задержались дольше, чем у соседей.
— Что готовили на ужин?
— Гречка с тушенкой и грибами. — ответила Ада. — Грибы местные.
— Сами собирали?
— Маслята и подберезовики. В основном.
Организатор поглядел на котлы, на Аду, на меня, записал что-то длиннее, чем у соседей, и ушел к следующему волчатнику. Что он там пометил, я не знал. Как и то, хорошо это или плохо. Оставалось только ждать объявления хоть каких-нибудь результатов.
После ужина, когда все, сытые и довольные, расселись вокруг костра, отец Миланы достал из чехла гитару. Он сел на бревно, положил инструмент на колено и дернул струну. Прислушался. Подкрутил колок. Снова дернул. Перешел к следующему. Усы у него шевелились в такт настройке, а разговоры вокруг постепенно стихали, пока и вовсе не оборвались.
Мужчина взял пробный аккорд, послушал, как тот угасает, и кивнул сам себе.

— Ну что, народ. Начнем с классики?
Усач зажал струны тремя пальцами, провел по ним другой рукой и запел:
— Вот и помер дед Максим,
Да и х…
Не успел он закончить строчку, как Алена сорвалась с места, стрелой преодолела разделявшее их расстояние, перепрыгнув по дороге костер, и обеими руками вцепилась в гриф, оборвав и аккорд, и песню.
И что ей только не понравилось? Голос низкий, тембр сочный, ничего не дребезжит.
— Эту нельзя! — категорично заявила географичка.
— Как нельзя? — возмутился музыкант. В глазах его плясали искры. Не то от костра, не то от еще чего-то. — Это ж лесная классика. В самый раз для разогрева!
— Тут дети!
Отец Миланы посмотрел на нее снизу вверх. Потом бросил взгляд на дочь. Та уже сползла с бревна, зажав рот обеими руками. Остальные «дети» с интересом ждали продолжения.
— Ладно. — пожал плечами мужчина. — Тогда другую. Эта точно детская. Про ежика.
— Е-ежик самый в лесу нееб…
— Игорь Витаутасович! — вновь оборвала его Алена.
— Да что такого-то! Там же…
— Я знаю, что там!
И тут поляну накрыло.
Хохотали все, включая даже тех, кто не понял, почему нельзя. Просто потому, что заразились смехом от остальных. Мила лежала на земле и колотила по бревну ладонью. Жека переспрашивал «а что, что там?» и получал в ответ только новый взрыв хохота. Отец Миланы сидел с гитарой на коленях, смотрел на Алену, и даже пышная растительность на лице не могла скрыть его широкую ухмылку.