И на том спасибо.

Кажется, пора возвращаться в свою каморку…

— Ну так что ты в итоге решил? — раздался неподалеку лишенный эмоционального окраса голос.

Я оглянулся.

Остановка оставалась пустой. Навес, скамейка, расписание на металлическом столбе, урна, до половины набитая мусором. Пес. Ни за навесом, ни на дороге, ни на крыльце магазина напротив никого не наблюдалось.

[ Источник речи не идентифицирован. Наиболее вероятно: прохожий вне поля зрения.]

— Здесь никого нет.

[ Остальные гипотезы статистически незначимы.]

Эту формулу я уже слышал. Она ставилась туда, куда Психо предпочитал не смотреть.

Я разложил варианты сам. Первый — слуховая галлюцинация. При моем диагнозе вполне ожидаемое явление и, я бы даже сказал, припозднившееся. Второй — алкаш в кустах. Кустов у остановки не росло. Третий — некая невидимая сущность, навроде той, которая терроризирует меня в школьном туалете.

Ну и еще оставался пес. Из всех присутствующих на меня смотрел только он. Пристально, не мигая, влажным взглядом, каким пялился из-за окна бара несколько часов назад.

Кажется, тогда я грешил на хонду. Видимо, зря.

— Сергей Сергеевич?

Пес сидел с открытой пастью. Язык вывален набок, бока шевелятся, дыхание частое, собачье, вполне убедительное. Разве что без пара. Ну и когда прозвучал ответ, пасть не двинулась. Звук доносился откуда-то из глубины собаки, словно она проглотила умную колонку. Или если ту засунули внутрь через другое отверстие.

— Сергея Сергеевича, к сожалению, больше нет. — сообщил пес.

— Соболезную.

— Не стоит. Он был инструментом. Тем более оператор не пострадал.

— То есть вы?

Пес не ответил. Он дышал. Вернее, имитировал дыхание.

Оператор. То есть тот, кто говорил со мной у мусорных баков через голема в пальто, сейчас общался через собаку. Один и тот же. Я отметил это и отложил. Из чего сделана собака и куда делся инвестор, я решил не выяснять. Не в этот раз.

— Повторю вопрос. — продолжил голос. — Ты готов примкнуть к оппозиции?

— Дайте подумать.

— Думай. Я подожду.

Мне требовалось взвесить, а весы зачастую работали со сбоями.

— Психо. За и против.

[ Не моя компетенция. Я эмоциональный помощник, а не калькулятор.]

— Ты считаешь проценты круглые сутки.

[ Проценты эмоций. Твое решение эмоцией не является. Пока что.]

Пришлось считать самому.

«За» говорило многое. Они больше меня знали про моих родителей. Да и про меня самого, собственно, тоже. Они умели открывать двери с одного взмаха, в то время как мне для этого требовалось прикоснуться. Их много. У них сила, знания и рычаги воздействия. У меня только грамота с «Русского Медвежонка», и та поддельная.

«Против» имелось одно, но зато большое. Инвестор в пальто принадлежал к оппозиции, а теперь его нет. Значит, защита у них работает примерно как зонтик в шторм. А сегодня, если на то пошло, мою жизнь и честь Алены спасли не они, а две сущности из воюющего с ними ведомства.

И еще. Сергей Сергеевич сам сказал, что необходимый им способ хранится у меня в голове. Значит, им нужна голова. Все остальное, приложенное к голове, интересовало их постольку-поскольку.

А к голове у меня не только тело прикручено, хотя и его терять я в ближайшее время не планировал. Я нес ответственность за класс из тридцати одного человека. Я обрел сестру, перевязывающую мне руку и не верящую в сказку про трехпалый сук. И у меня появилась девушка, пять минут назад уехавшая на троллейбусе с влажными от поцелуя губами.

Лотерейный билет с половиной совпавших цифр на кота в мешке не меняют. Даже если кот говорящий. Даже если кот — собака.

— Примкнуть пока что не готов. — выдал наконец я.

— Пока что?

— Пока что.

Пес не шелохнулся.

— Это потому что тебя только что спасли ищейки ДРС? — осведомился он.

Значит, видели. Или знали. В моем положении это мало что меняло.

— Даже если и так. Какая разница?

— Разница есть. — голос голема не изменился. Он вообще, похоже, не умел меняться. — Ты сегодня целый вечер провел в баре. Я сидел под окном, и ты этого не заметил. Твоя сестра частенько в обед кормит голубей. Голубей она тоже не считает. А еще мы знаем, где живет одна симпатичная учительница географии.

— Это угроза?

— Это информация к размышлению.

Второй раз за день мне выдавали информацию к размышлению. Утром это делала завуч, вечером собака. Формулировка совпадала до болезненной точности. Может, Галина Сергеевна тоже голем? Только устаревшей модели.

Я посмотрел на пса. Пес посмотрел на меня.

— Психо. Что он чувствует?

[ Считывание невозможно. Объект не является человеком.]

— Это я и сам вижу.

[ Тогда зачем спрашивал?]

Хороший вопрос. Наверное, надеялся, что он все же справится.

— Тогда я поступлю проще. — решил я. — Я сам свяжусь с ДРС. Сегодня же. Скажу, что готов к сотрудничеству. Уверен, за возможность заглянуть в мою голову, где хранятся данные исследований «Всемаги», они дадут мне полную амнистию за любые проступки. И вы это знаете лучше меня. А позвать их сюда проще простого. Достаточно немножко поколдовать и отправить эту остановку в страну Оз. Примчатся через минуту, как миленькие. В пиджаках и с почетным караулом.

Для наглядности я поднял левую руку. Колдовать не стал, но осенний ветер налетел сам, будто ждал за углом. Он пронесся вдоль земли, шевельнул шерсть на псе, поднял с асфальта пакет из «Пятерочки» и швырнул его на дорогу, под колеса проезжавших мимо жигулей.

Пес прижал уши.

Дают ли в ДРС амнистии, я понятия не имел. Но пес не мог знать, знаю ли я это на самом деле или нет. И в том вся прелесть блефа.

Со стороны бара, шатаясь по всей ширине тротуара, к остановке подходил парень. Лет двадцати пяти, куртка нараспашку, в руке бумажный пакет, содержащий, судя по форме, некую бутылку. Он притормозил в трех шагах от нас и некоторое время изучал композицию: я, скамейка, собака, поднятая левая рука.

— Че, братан. — он ткнул бутылкой в мою сторону. — Белочку словил? С животиной общаешься?

— Общаюсь. — признал я и опустил руку.

— Ну ты это. Не увлекайся. У меня дядька так начинал, с ежиками.

— И где он теперь?

— В Гатчине. Ежей разводит. В спецучржд… тьфу! — парень качнулся вперед и присел на корточки перед собакой. — А ты чего, Тузик? Как жизнь? Хозяин-то у тебя того, да?

Он протянул ладонь, чтобы погладить голема, но тот повернул голову и зарычал. Солидно, с оскалом, да так, что бутылка в руке парня дрогнула.

— Все. Понял. — молодой человек выпрямился, чуть не упал, поймал равновесие и приложил свободную руку к груди. — Не смею мешать вашей беседе. Приятного вечера.

И пошел дальше, вдоль проспекта, вычерчивая ногами синусоиду. Или косинусоиду. Я их плохо различаю.

Вполне интеллигентный питерский нормис. Хорошо, что мне не надо нажираться до его кондиции для разблокирования эмоций и воспоминаний. Это же никакой печени не хватит.

Пес проводил бухарика взглядом. Потом кашлянул. Раз, второй, с надрывом, как это делают коты перед тем, как оставить на ковре комок шерсти. И, смотрите-ка, тоже выплюнул на скамейку что-то маленькое и белое.

Сложенная вчетверо бумажка. Слегка влажная.

— Позвони, если передумаешь. — произнес голос из собаки. — Номер действует до конца декабря.

— А потом?

— Потом будет другой номер. И другой разговор.

— И другая собака?

— Возможно.

Пес поднялся, почесал задней лапой за ухом и потрусил прочь. Мимо магазинов, между ног припозднившихся прохожих, через парк, и уже через полминуты он исчез среди деревьев, как звезды поутру. На остановке остались только я, скамейка и бумажка, и никто из них на этот раз со мной не заговорил.