— Громкость не аргумент. Аргумент — это аргумент. Если у нее он есть, кричать не нужно, а если нет, то и кричать не о чем.
Алена секунду смотрела на меня, а потом фыркнула прямо в салат.
— Из тебя стикеры надо делать. Паблик Стэтхэма не ведешь, случаем? — она вытерла губы салфеткой. — Ладно, философ. Ты про педсовет слышал?
— Нет.
— Я так и думала. Ну так вот. В середине октября грянет. А после него родительские собрания. По всем классам. Ты же класрук — проводить будешь. — она подперла рукой подбородок. — Слушай, а хочешь, я к тебе загляну? К твоим родителям, в смысле. Расскажу про географию, что там с успеваемостью, кто атласы не носит. Ну, чтобы ты не один отдувался.
Я взвесил предложение. По географии десятый класс проблем мне не создавал. Во всяком случае, Варя об этом ни разу не докладывала, и в журнале я колонок «лебедей» тоже не наблюдал.
— С географией у них, по-моему, более или менее. — честно ответил я. — А вот англичанку позвать не мешало бы. Английский у половины класса хромает, если верить табелю.
Алена кивнула. Потом еще раз. Потом взяла стакан с водой, отпила и поставила его на другое место, сантиметров на десять левее. Улыбка никуда не делась, только сделалась какой-то… более узкой, что ли. Как будто ее слегка стиснули по горизонтали.
Огорчение — вероятность 63%.
Шестьдесят три процента огорчения от известия, что у десятого класса хромает английский. Понятно. Учителя географии, видимо, вообще близко к сердцу принимают чужие предметы. Профессиональная солидарность. Хотя я бы скорее предположил, что дело в горячем: его не несли уже минут пятнадцать.
Горячее доставила все та же «крайне услужливая» официантка. Стерлядь лежала на тарелке целиком, с головой, и смотрела на Алену примерно так же, как ее родственница с вывески. Моя котлета ни на кого не смотрела, и этим она меня полностью устраивала.
У окна парочка переключилась на следующую передачу. Теперь долетали отдельные слова: «опять», «твоя мама» и что-то про пятницу. Парень перестал кивать и принялся крутить в пальцах вилку. Девушка стукнула по столу ладонью. Звонко. Аж посуда подпрыгнула.
— Так какую из англичанок? — уточнила Алена и, решительно отрезав стерляди голову, отодвинула ее на край тарелки.
— Не знаю.
— В смысле?
— В смысле, я не знаю, как их зовут. Ни ту ни другую. — я подумал и уточнил. — Я вообще большую часть школы по именам не знаю. По-моему, даже видел не всех.
— Ром, ты уже третью неделю работаешь!
— Но в первой было всего два дня. — оправдался я. — Расписание я выучил! Свое.
— Ладно, опиши ее хоть. — Алена закатила глаза, но вилку не отложила.
Описать я мог. Это у меня получалось.
— Взрослая. Очки в тонкой оправе. Стрижка короткая, но не ежик, серый кардиган протерся на локтях. Пьет растворимый кофе и мешает его против часовой стрелки. Ложечку кладет на блюдце вдоль чашки, отвернув ее от себя. Иногда в разговоре смотрит мимо собеседника. У нее еще племянница замуж вышла. Вроде.
Алена перестала жевать.
— Римма Павловна. — догадалась она. — Это Римма Павловна, точно. Племянница — это про нее. — Алена сглотнула. — Ты хочешь позвать Римму Павловну к себе на собрание?
— Ну так она же у моих английский ведет. Кого еще?
— Ага.
Девушка опустила вилку и посмотрела на меня. Долго. Голова чуть набок, брови немного вниз, губы приоткрыты. Ровно так же в среду смотрела на меня младшая англичанка, и Психо назвал это жалостью.
Я не понял ее причины тогда, не понял и сейчас. Зато опознал: одинаковое. Как два пропущенных звонка с одного номера.
+1 к Эмпатии.
— Что? — спросил я.
— Ничего.
— У тебя что-то с лицом.
— Нормально у меня все с лицом. — она снова взялась за вилку. — Ешь, стынет.
— Ты только что смотрела на меня так же, как вторая англичанка. Ее имени я тоже не знаю. Два одинаковых взгляда за неделю — это уже статистика. И я хочу знать, за что вы меня жалеете.
Алена положила вилку. На этот раз, похоже, окончательно.
— Ром, я не хочу сплетничать. Правда не хочу. Я в этой школе без году неделя, и мне в ней еще работать.
— Я тоже в ней работаю. И буду, если не уволят. А чтобы не уволили, мне нужно понимать, что происходит.
Она посмотрела на остатки стерляди, затем на ссорящуюся парочку у окна, и снова перевела взгляд на меня. Вздохнула так, что челка шевельнулась.
— Хорошо. Только я тебе этого не рассказывала. — она наклонилась над столом, и я тоже придвинулся поближе. — С Риммой Павловной могут быть проблемы. Конкретно у тебя. Она… ну… она за Галину Сергеевну.
— В смысле — «за Галину Сергеевну»?
— Ну вот так за Галину Сергеевну. Поддерживает. Они дружат, типа. Или не дружат. Не знаю. Но Римма Павловна всегда на ее стороне. На педсоветах, в учительской, везде. И если Галина Сергеевна против кого-то, то и Римма Павловна тоже против него.
Я мысленно припомнил события перед походом к Косте.
«Некоторым вон целый класс доверили, а толку». Пятьдесят восемь процентов неприязни, для которых Психо не нашел причины. Причина, оказывается, называлась «Галина Сергеевна», и в учительскую в тот момент она даже не заходила.
— Понял. То есть у Галины Сергеевны есть… — я поискал слово, — группа поддержки.
— Не совсем группа. — Алена поморщилась. — Как тебе объяснить. В школе же не все со всеми дружат. Там есть такие… течения. Подводные. Или группы, или как это… не знаю, как назвать.
— Фракции.
Слово выскочило само. Два дня назад голем с вымышленным именем стоял передо мной у мусорных баков и объяснял, как устроен мир: с одной стороны служащие порядку, с другой — прячущиеся от него, а посередине все остальные, лишь бы их не трогали. Слова «фракция» он тогда не произносил, но по-другому назвать эту конструкцию у меня не получалось.
— Фракции! — Алена ухватилась за слово, словно за поручень в автобусе. — Точно. Вот. Есть фракция Галины Сергеевны. И фракция директора. И есть все остальные, которые обычно ни туда ни сюда. Но если что, то поддерживают кого-нибудь. По обстоятельствам.
Я мысленно наложил одну схему на другую, и они совпали до мелочей. Все три пункта, включая последний.
Чудно́. Я думал, для такого конфликта требуются как минимум ифрит-пожарный и угроза смерти, а оказалось, хватает завуча и растворимого кофе.
— И Галина Сергеевна на тебя за что-то взъелась. — продолжала Алена вполголоса. — Не спрашивай за что, я не знаю. Но закусилась серьезно. И теперь некоторые будут тебе… ну, палки в колеса вставлять. Не из вредности. А из солидарности. Понимаешь?
— Вплоть до чего?
— В смысле?
— Вплоть до занижения оценок моим ученикам?
Алена моргнула.
— Это вряд ли. Это уж совсем… нет. Но…
Она не договорила. Однако, это «но» я запомнил. На всякий случай.
[ Задание «Выяснить причину неприязни Галины Сергеевны Морозовой»: прогресс 0% → 10%. Получено подтверждение факта от второго лица. Причина не установлена. Задание остается активным.]
Десять процентов за то, что кто-то, наконец, признал проблему вслух. За столько рабочих дней Алена первая вообще произнесла слово «взъелась». Остальные, включая саму Галину Сергеевну, предпочитали отмалчиваться.
— А ты? — спросил я.
— Что я?
— Ты в какой фракции?
Алена дернула плечом и уставилась в тарелку.
— Я новенькая. — сказала она наконец. — Я пока ни в какой. Мне с Галиной Сергеевной ссориться нельзя. Я же не ты. Она меня сразу сожрет и не подавится. И с Людмилой Анатольевной тоже не хочется. Я вообще ни с кем ссориться не хочу.
— Логично. И понятно.
— Но если что, я за тебя! — внезапно выпалила она. — Ну, в смысле… поддержу. Если надо будет…
И замолчала, покраснев до самых сережек. Прямо под цвет остатков брусники, обрамлявших обглоданную голову стерляди.