Ощущать это было невероятно. Каждый житель Харойа знал об этом не понаслышке. Мастера и ученики секты творили чудеса, используя энергию жизни: дробили голыми руками камни и подчиняли стихии…

Но для обычного горожанина Ци — просто слово. То, чем знахари описывали причину появления болезни. Дескать, в теле она движется неправильно. Странствующие монахи, напротив, говорят, что Ци приходит извне, будучи растворённой в окружающей нас духовной энергии. Будто правильное дыхание извлекает её, делая тело крепче. Правы были и те и другие.

Вдох-выдох.

Тёплая волна рождалась в груди, растекалась по жилам. Проходила насквозь и рассеивалась. Но что-то оставалось. Оседало в израненном теле, исцеляя ушибы и наполняя мышцы крохами силы… Исцеляло снаружи и изнутри, и не давало «вихрю» меня прикончить.

Вдох-выдох.

Это было не простое дыхание — усилие воли. Стоило утратить над ним власть — и боль тут же возвращалась. Ночь длилась, я дышал. Силы восстанавливались. Вскоре я достаточно окреп, чтобы обратить внимание на происходящее вокруг.

Лучше бы я этого не делал. Руки, стянутые за спиной, занемели, а холодный камень вытягивал тепло. Попробовал высвободиться — только зря дёргался: вязали на совесть. Кое-как поднялся на ноги, опираясь на стену, и попробовал заглянуть в маленькое окошко в двери — единственный клочок света.

— Бесполезно, — услышал я тихий голос Эрли. — Отсюда не сбежать.

— Может… — начал я.

— Не может, Син. Не отсюда, — прошептал воришка плаксиво. — От практиков не убежишь, не победишь. Прав ты был. А я… Да какая теперь разница.

Я промолчал. Эрли не извинялся. Не потому, что не сожалел, а потому, что это был Эрли. Да и толку теперь от его сожалений? Ну почему я не смог их удержать? Почему пошёл на поводу? Обида начала одолевать меня.

Злость на себя, на судьбу, на хозяина дома. Мастер-наставник Дзян… Я мог понять его поступок, но не простить. Горечь безысходности накрыла меня с головой. Соскользнув по двери, я привалился к ней спиной и провалился в полусон. А рассвет принёс лишь новые муки.

Когда полоса бьющего через окошко света проникла в камеру, раздался лязг железа — засов отошёл в сторону. Дверь, тяжело скрипя петлями, отворилась, заставив меня вывалиться наружу. Внутрь ворвались несколько человек и, не церемонясь, пинками поставили нас на ноги.

— Пришло время отвечать за свои поступки, — произнёс грубый голос.

Я попытался вырваться, но пара ударов по голове отбили желание и возможность сопротивляться. Кровавый туман застилал глаза, ноги двигались невпопад. Я падал, поднимался, шёл, получал новые затрещины и снова падал.

Тюремный сумрак сменился светом дня, вокруг кричали люди. Мелькали лица незнакомцев. Нас тащили к столбам. Руки развязали, чтобы тут же задрать их вверх. Рывок — и мои запястья ободрал металлический крюк, на котором закрепили верёвку. Ноги не доставали до земли, а чтобы я ими не болтал, их прикрутили к столбу. Рубаху стащили, разорвав на лоскуты.

Мутным взглядом я обвёл собравшуюся перед воротами толпу — тех, кто пришёл посмотреть на казнь. Судя по весёлым возгласам, они с нетерпением ждали, когда с нас начнут спускать шкуры. Скосив взгляд, увидел, как готовят плётку-семихвостку. Раны такая оставляет острые, глубокие, словно клинком рассечённые. Или же секущим ветром…

Кто-то позади громогласно объявил о тяжести нашего проступка и о наказании, которое за ним последует.

— Десять ударов плетей и смерть на столбе!

Зрители встретили эти слова ликованием.

Чтоб вы сдохли, ублюдки! Глядя на их довольные, раскрасневшиеся рожи, хотелось кричать… И я кричал. Не просил о снисхождении или милости — клял их и ругался, тем больше разжигая в них азарт. А после орал уже от боли, когда плеть обжигала тело. Затем, вздрагивая от хлёстких щелчков, слушал крики товарищей. Только Хао не издал ни звука.

Я отвернулся, чтобы не видеть этого, но уши заткнуть не мог. Слышал, как окружившие нас звери с упоением обсуждают казнь. Не все здесь были чужие — с некоторыми мы были знакомы или даже дружили. Но для них это ничего не значило…

Стараясь отвлечься, я начал искать среди них тех, кому было не всё равно. Редко, но находил. Среди них был хозяин Ван — скорбное лицо, разочарованно качает головой. И от этого стало ещё хуже…

Как только «представление» закончилось, толпа начала расходиться. Самое интересное позади, дальше — только медленная смерь. Я старался не смотреть по сторонам. Ничего хорошего не увижу — хватило того, что уже успел. Боль от рассечений нарастала, а жаркое солнце нещадно палило, обжигая.

Единственным спасением стало «дыхание». Уйдя в себя, я втягивал напоённый духовной энергией воздух. Пропускал сквозь лёгкие, обращая в Ци, что волнами растекалась по израненному телу. Иногда проваливался в забытьё, а когда просыпался от боли, продолжал медитировать.

Джу унесли первым. Самый слабый из нас, он не прожил и нескольких часов. Наверное, только сейчас до меня дошло: это конец… Слёзы текли из глаз, а я «дышал». К вечеру мы с Хао остались наедине. А когда небо стало красным, я услышал его вскрик, скосил взгляд и увидел, как он едва заметно кивнул, прощаясь. Плакать мне было уже нечем. Прости, брат, что не уберёг.

Ночь прошла так же, как день, только на смену обжигающим лучам солнца пришли холодные порывы ветра. Единственное, что не давало умереть, — живущий внутри вихрь. Вдох, выдох. Всё, чтобы усмирить эту боль: внутри и снаружи. А вместе с этим — продлить свои мучения.

Утро нового дня. Тот редкий случай, когда я очнулся не от боли, а от ощущения пристального внимания. Открыв глаза, я увидел отца. Тот стоял с тыквой-горлянкой, заглядывая в моё лицо, а когда заметил движение век — поймал мой взгляд. На его лице не было ни капли сочувствия. С тех пор как умерла мать, вино стало его жизнью. Сплюнув, он приложился к горлышку и побрёл прочь. Хотелось выть, но сил хватало только на то, чтобы дышать.

Солнце постепенно подходило к горизонту. Тело полностью онемело — осталась только боль. Я уже не хотел жить, но вихрь внутри заставлял делать бессмысленные движения. Вдох, выдох.

Краем взгляда я уловил движение. Кто-то заходил в ворота. Человек в белых одеяниях, с белыми волосами и бородой. Он шёл, не обращая на меня никакого внимания, будто я был частью пейзажа. Ненависть внезапно закипела во мне. Дзян!

Мысленно я потянулся к нему, желая причинить боль, равную той, что испытал сам. Представлял, как острый ветер режет его на части. Дурацкий порыв, который стоил мне новых мучений. Вихрь откликнулся, но резал он не врага — меня. Стон, вырвавшийся из моего рта, заставил человека в белом остановиться. Медленно, нехотя он повернул голову.

Это оказался не Дзян. Он был старше, волосы длинные, абсолютно белые, такая же борода. Лицо серьёзное, безмятежное. Однако, посмотрев на меня, он с интересом подошёл ближе. А затем медленно поднял руку и приложил ладонь к моей груди.

Нечто обжигающее устремилось внутрь. Похожее на Ци, что я черпал из воздуха, но куда более густое… Проникнув, оно на мгновение обволокло меня, будто изучая, и ушло обратно. Старик нахмурился и убрал руку. Его бесстрастный взгляд сменился лёгким недоумением.

— Откуда в тебе эта техника, преступник? — спросил он.

Хотел ответить, но мои потрескавшиеся, лишённые влаги губы слиплись. Изо рта вырвался лишь сдавленный хрип. И тогда он снова коснулся меня. В этот раз поток Ци оказался мощным, обжигающим. Меня будто в кипящий котёл бросили… Я зарычал от боли, но в следующий момент ощутил прилив сил.

— Спасибо, — прохрипел я.

— Не стоит благодарить меня, ничтожество. Мне от тебя нужен только ответ, — прозвучал его холодный голос. — Как эта техника оказалась в тебе?

— Дом в запретном городе… Гробница…

Глаза практика слегка расширились, а на губах мелькнула тень улыбки.

— Ты украл хранившийся там свиток? — в голосе старика сквозило сомнение.

— Я ничего не крал. Хотел искупить… — слова давались с трудом. — Мастер Дзян обещал пощадить…