— Вижу, — прошептал он. — Не заводские. Если двое солдат стерегут именно этот пакгауз, значит, нам точно туда. Просто так фрицы не стали бы разбрасываться единицами, которые важнее и нужнее на линии фронта.

— Товарищ старший лейтенант, — зашептал вдруг Данилка. Он лежал справа от меня и вроде как немного нервничал, что для разведчика странно. — А вы после войны кем будете?

Я покосился на него многозначительно. Нашёл время, когда о будущем говорить. Но всё же ответил:

— Не знаю пока.

— А я на шофёра пойду. Точно пойду. У нас в колхозе полуторка была, я на ней ещё пацаном ездил. — Он помолчал. — Батя обещал, вернусь — дом поставим.

— Поставите, поставите, — подал голос Пахомов. — А если заткнёшься, так и доживёшь даже до этого дома.

Старший сержант недовольно посмотрел на подчинённого, а потом добавил:

— Парень у нас недавно, в третий раз за реку пошёл.

Это было похоже на объяснение для меня и Карасева.

Пахомов высказался и подполз ближе к нам.

— Значит так. Дальше вместе не пойдём, шестеро — это стадо, а не разведка. Копыто и Данилка остаются здесь, смотрят за сапёрами, наблюдают за территорией. Если те двинут в нашу сторону — подадут сигнал. Мы идём к причалу. Туда, где охрана посерьёзнее. Думаю, то, что вы ищете, если где и лежит, только там. Времени на всё про всё — час. Потом уходим.

Капитан молча кивнул. Логика разведчика была предельно ясна, мыслил он правильно. Насчёт важности места — определил как и мы, по двум солдатам. Насчёт времени — тут не надо быть семи пядей во лбу. Оно реально поджимает. Ещё обратно возвращаться.

Пахомов, я, Мишка, Светлов двинули вперёд. К причальной стенке подобрались с тыла, через развалины. Первым делом наткнулись на будку. Обычная фанерная будка весовщика на два окна, у самых путей. Замок с двери давно сорвали, дверь висела на одной петле.

Внутри был бардак. Бумаги валялись на полу в два слоя, рядом лежала опрокинутая табуретка, зола из буржуйки была раскидана по всему помещению. Кто-то тут уже пошуровал, причём давно.

Мы с Карасём сразу занялись бумагами. Шанс найти что-то интересное был мал, но не равен нулю. Свет, естественно, не зажигали, ни фонарь, ни спички, просто сгребали бумаги с пола и просматривали в отсвете от дальней лампы, который попадал в будку через окна. Не столько читали, сколько искали определённую форму.

— Светлов, — шепнул я комсомольцу. — Ищем три вещи. Первое — книга. Толстая, разлинованная, с датами по строкам. Это журнал приёмки, он тут главный. Второе — узкие бланки в четверть листа с двумя печатями внизу. Это отгрузка. Третье — всё, что с рукописными пометками на полях. Остальное не интересно.

— Понял, — коротко ответил Митя.

И ведь ни одного вопроса не задал. Ни «а как выглядит», ни «а если по-немецки». Молча пристроился у второго окна и начал разбирать бумаги. Причём делал это очень быстро и грамотно. Смотрел на форму бланка и сразу откладывал.

Пахомов смотрел на нас как на идиотов, если честно. Время поджимает, а трое взрослых мужиков роются в мусоре.

Только на самом деле будка весовщика — единственное место на комбинате, где отчётность по грузам обязана быть по определению. Ни один вагон отсюда не уйдёт, пока весовщик не взвесил и не расписался. Хочешь знать, что приехало и куда потом делось, — иди к весовщику, а не к коменданту.

Объяснять всё это разведчику не было ни времени, ни желания. Пусть контролирует территорию возле будки, это его конкретная задача. С бумагами сами разберёмся.

Я шерстил документы, один за одним, максимально быстро.

Хлам. Хлам. Хлам. Требование на уголь. Наряд на разгрузку.

Стоп.

Приёмный журнал. Толстый, разлинованный, с загнутыми углами. Вот он, родимый, валяется прямо под бумажками. Видимо, будку перетряхивали местные, искали что-то ценное. Журнал с записями им точно был не нужен.

Я сразу открыл интересующий меня месяц и принялся водить пальцем по строчкам. В полумраке было видно хреново, света от дальнего фонаря катастрофически не хватало.

Февраль. Второе, девятое, четырнадцатое, двадцать первое.

Двадцать второе — общая приёмка. Четыре партии. Вес совпадал с ведомостью, обнаруженной нами в бумажках из эшелона, до килограмма.

Вот оно. Груз пришёл сюда.

Я перевернул страницу.

Март. Второе число. Отгрузка.

Ушла почти половина. Восемнадцать тонн с чем-то. Направление — юго-запад, номер маршрута, дальше приписка о задержке на узловой.

— Соколов, — прошипел Мишка, он сидел на расстоянии пары метров от меня. — Есть чего?

— Есть. Погоди.

Прямо в журнале лежал лист. Мятый, с оторванным углом, но с печатью.

Реквизиционное требование. Изъятие рентгеновской аппаратуры из лечебных учреждений провинции. С перечнем госпиталей — их там было под три десятка. А внизу штамп. Не медицинского ведомства и не заводского.

Строительное управление.

Контора, которая роет подземные объекты, выгребает рентген из фронтовых госпиталей? У немцев в марте сорок пятого раненых столько, что медсанбаты работают в три смены. Но у них забирают аппаратуру. На хрена?

Нет, ответ у меня как бы имелся, такое мы уже видали. В Одессе. Там тоже требовалось медицинское оборудование. Но… Как же не хочется думать, что я прав…

Сунул бумажку обратно между листами, сам журнал запихнул под ватник.

— Идём дальше.

Вообще, командир у нас Мишка, я отдал приказ чисто на автомате. Но Пахомов сильно удивился. Посмотрел на Карася, на меня, однако ничего не сказал.

Мы выбрались из будки и поползли по канаве вдоль стенки.

К пакгаузу подбирались с торца, со стороны, где никого нет. Вход и ворота караулили те двое, к ним соваться — полный идиотизм. А вот глухая боковая стена оставалась без присмотра, и это логично: там нет ни двери, ни окон.

Строение оказалось старым, деревянным. Доски внахлёст, снизу подгнившие, местами повело от сырости. Только щели между ними были в палец шириной, и ни черта в такую не разглядишь.

— Миша, — я с надеждой посмотрел на Карасева. — Сможешь с этим что-то сделать?

Пахомов снова глянул на меня с сомнением. Он вообще не понял моего вопроса. Разведчику же неизвестно, насколько у нашего капитана золотые руки, в прямом смысле. А вот Светлов, наоборот, одобрительно кивнул. Он понял, что я имею в виду.

Карась секунд десять пялился на стенку. Потом молча подполз ближе и повёл здоровой рукой по доскам. Не спеша, ощупывая каждую, как барыга щупает товар.

На четвёртой остановился.

Достал из-за голенища нож и начал работать.

Наблюдать за Карасём, когда в нём просыпается бывший марвихер, — отдельное удовольствие. Он обращался с этой чёртовой доской, как с любимой женщиной. Уламывал её и прибалтывал без слов. Расшатал шляпку одного гвоздя, потом второго, потом качнул низ, потом верх. При этом капитан вообще не производил звуков — ни скрипа, ни треска. Будто доска так-то сама собиралась выйти из стены и просто ждала конкретно Мишу Артиста.

Минуты через три капитан аккуратно вытащил доску и положил её рядом. Пахомов качнул головой. Это был молчаливый жест восхищения.

Открылась щель шириной в ладонь. Я подполз ближе, приник к ней.

Внутри горела лампа под потолком. Тусклая, заляпанная, но мне этого хватило за глаза.

В пакгаузе стояли ящики. Длинные, узкие, с трафаретами по торцу. Похожие мы нашли под четвёртым причалом, в Одессе, в апреле прошлого года. Дальше — штабель свинцовых чушек. Барабаны с кабелем, ящики поменьше. И самое поганое — ближе к воротам уже собранный для отправки груз. На поддонах, стянутый, с заведёнными стропами.

Его собираются отправлять туда же, куда ушла половина. Скоро. Может, завтра.

Я оказался прав. Полностью, по всем пунктам.

Вопрос в том, что теперь с этой правотой делать?

Забрать с собой мы не можем. Уничтожить — такая же фигня. Доложить — кому и когда? Пока рапорт дойдёт до Вадиса, пока Вадис согласует с командующим фронтом, пока тот подготовит огневой налёт, немцы это добро увезут.