— Насмотрелся? — тихо спросил Мишка.

Он, как и я, прекрасно видел, что находится внутри пакгауза.

— Насмотрелся.

— Тогда валим.

И вот тут всё покатилось к чертям собачьим. Не сразу, но очень быстро.

Доску Мишка поставил на место, придавил, чтобы держалась. Потом двинулись обратно. Тем же путём, каким пришли. Вдоль глухой стены до торца, там свернуть в канаву и по ней метров восемьдесят до развалин. Канава шла под уклон, к воде, стенки бетонные — когда-то по ней, видимо, сливали что-то заводское.

Пахомов двигался первым, за ним Светлов, потом я, Карась замыкал.

Бетон был скользкий. Мокрый, в мазуте, да ещё под уклон. Я на нём и сам пару раз съезжал, но успевал ухватиться за край. Мишке хвататься было нечем, у него рабочая только одна рука. Левая на перевязи.

Он поехал вниз, попытался удержаться, развернулся боком — и локтем зацепил лист жести, привалённый к стенке. Жесть загремела так, что у меня зазвенело в ушах.

— Halt! Wer da? — тут же раздался окрик с той стороны, где стояли солдаты.

Я обернулся. Оба немца выскочили из-за пакгауза и теперь бежали вдоль канавы в нашу сторону, пока не стреляли. Расстояние между нами было метров тридцать, не больше. И оно стремительно сокращалось. Кто там внизу возится, они еще не видели, но и без того понимали — точно не свои.

Первый включил фонарь. Второй на бегу вскинул автомат.

Луч мазнул по канаве и упёрся в Мишку. Тот лежал на откосе, на боку, и подняться не мог — скользко.

Думать было некогда.

Я вылетел из канавы навстречу первому, врезался в него плечом снизу. Немец такого не ждал, его развернуло, фонарик вылетел. Фашист попытался поднять автомат, но я был быстрее. Ствол ушел в сторону. Ударил ему в горло основанием ладони. Он захрипел, потянул воздух. Я поймал его за отворот шинели и рванул на себя, вниз, в канаву.

Мы покатились по мазуту вдвоём.

Фриц, как назло, достался мне крепкий. И не растерялся, что хуже всего. Успел развернуться, коленом достал мне в бедро — нога сразу онемела. Свободной рукой полез к поясу, к ножу.

Я навалился на него всем весом. Прижал руку немца коленом к бетону, перехватил кисть, вывернул наружу. Он дёрнулся ещё раз, сильно. Я выхватил нож и перерезал ему горло. Быстро, как учили в другой жизни.

Второй в это время попытался заорать. Успел выдохнуть половину слова, но сразу же заткнулся.

Я оторвался от своего фрица, посмотрел вперёд.

Светлов каким-то удивительным образом оказался у второго немца за спиной. Причём сделал он это практически беззвучно. Я, конечно, сам был увлечён схваткой с фашистом, но зуб даю, Митя двигался как чертов ниндзя. Значит, сейчас он не комсомолец, а тот, кем является на самом деле.

Немец был выше его на голову и тяжелее килограммов на двадцать, но лейтенанта это не смутило. Он левой рукой поймал врага за подбородок, дёрнул голову назад и вверх, лишая того возможности орать. Правой перехватил автомат у цевья, повёл вниз и в сторону — так, что немец оказался вывернут через собственную руку.

Митя мгновенно зажал шею врага сгибом локтя и сел, утягивая фрица на себя. Солдат захрипел, дёрнулся раз, другой, ударил пяткой по бетону, попытался достать Светлова через плечо. Хрен там. Секунд через десять фашист обмяк.

Светлов подержал ещё немного, потом разжал руку и аккуратно опустил тело на землю. Сразу вскинул голову и повёл взглядом вдоль пакгауза — туда, откуда мог выскочить ещё кто-нибудь. Отработал сектор. Оценил. И только после этого повернулся к нам.

Правильный порядок действий. Единственно правильный.

Самое интересное, Светлов фрица не стал убивать осознанно. Придушил ровно настолько, насколько надо.

Пахомов присел, пощупал шею солдата, потом поднял глаза на Митю. На секунду, не больше.

— Живой, — коротко сообщил старший сержант.

— Берём, — сказал я, не задумываясь. — Он может знать что-то.

Пахомов уже разматывал репшнур. Стянул фрицу запястья за спиной, дёрнул узел, проверил.

Мишка выкарабкался из канавы. Вид у него был… сильно злой. Только злился Карась на себя.

— Уходим! — велел Пахомов.

Разведчик и Светлов подхватили немца под мышки и поволокли его вперёд.

Восемьдесят метров по канаве прошли быстро. Я двигался замыкающим, держал тыл, Мишка ковылял в середине.

Выбрались из канавы у развалин. До плиты, где сидели Копыто с Данилкой, оставалось метров полтораста через завалы.

Прошли треть.

И вот тут судьба решила, что слишком нам благоволит. От ворот, из дальнего конца, послышался топот, мелькнул свет фонариков. Судя по всему, в нашу сторону бежали те двое тыловых охранников. Услышали, стало быть. Окрик часового, грохот жести, возню — что-то до них долетело.

Впереди коротко свистнул Копыто. Значит, тоже увидел. И почти сразу от плиты отделились две тени. Разведчики поднялись, двинулись нам навстречу, согнувшись пополам — прикрывать отход. До плиты оставалось метров пятьдесят.

Мы ускорились.

Тыловые добежали до пакгауза. Луч заметался по бетону, раздался испуганный крик — видимо, нашли дохлого немца. Но вместо того чтобы залечь и ждать своих, эти кретины попёрли за нами. Было слышно, как они ломятся вдоль канавы. Свет фонаря немцев истерично метался по развалинам, по обломкам, по мазуту.

Оба размахивали фонарями как попало, лучи прыгали от неба до земли, выхватывали то кусок трубы, то бетонную глыбу. Когда мечешь свет туда-сюда, глаза не успевают привыкнуть ни к темноте, ни к свету, и в итоге не видишь вообще ни черта. Мы для них оставались невидимками, но бежали они удивительным образом конкретно на нас.

А потом им, видимо, что-то померещилось. Эти дебилы начали стрелять. Как стреляют насмерть перепуганные тыловики, которых война до сегодняшней ночи обходила стороной. Наугад. В темноту. Туда, где, по их разумению, кто-то должен быть.

Самое поганое, что «там» реально кто-то был. Мы. А ещё тут везде чёртов мазут и горючее.

Идиоты, сука.

Первая пуля ушла высоко, я слышал, как она чиркнула по железу где-то над головой. Вторая цокнула о бетон совсем рядом. Куда улетела третья, сразу не понял. А четвёртая ударила в трубу, лежавшую поперёк канавы. Вскользь, с визгом. И высекла искру. Одну. Крохотную, на полсекунды.

Этого хватило.

Справа, метрах в тридцати, из земли поднялся синий огонёк. Маленький, почти невидимый. Постоял секунду, будто примеряясь, а потом побежал. По разлитому мазуту, по земле. Быстро, беззвучно, растекаясь во все стороны разом.

Огонь рванул вдоль трубы. Ржавой, толстой, лежащей прямо на бетоне. Труба уходила в глубь территории, к рабочей части комбината. Я смотрел, как синяя дорожка убегает всё дальше, и очень надеялся, что она упрётся во что-нибудь безобидное. Хрен там плавал. Как говорится, не с нашим счастьем.

С другой стороны раздался новый крик. Судя по всему, орали сапёры. Я разобрал только «nicht schießen» — не стрелять.

Поздно спохватились, ребята. Надо было раньше думать, кого вы на охрану ставите.

— Ложись!!! — рявкнул Пахомов.

Мы рухнули за обломки. Секунд пять ничего не происходило. Потом рвануло.

Далеко, метрах в трёхстах. Сначала ударило по ушам, а следом накрыло горячей волной, будто рядом распахнули печную дверцу. Над рабочей частью комбината поднялся столб, оранжевый снизу и чёрный сверху.

Что именно там сдетонировало, понятия не имею. Может, остатки горючего в ёмкостях, а может, то, что сапёры уже успели заложить.

Стало очень светло и это вообще полная жопа. Теперь нас будет видно как на ладони.

Я поднял голову, огляделся.

Копыто сидел на открытом месте, не дойдя до нас шагов двадцать. Просто сидел и тряс головой, будто пытался выбить из ушей воду.

Рядом, на спине, лежал Данилка. Неудобно подвернув под себя ногу. Взгляд его был устремлён вверх, прямо в чёрное небо. Вот куда, значит, ушла третья пуля.

Копыто перестал трясти башкой, наклонился к Данилке, попробовал пульс.

— Всё, — коротко сказал он.