Значит, и писать надо не рассказ о том, как мы героически лазали за Одер, а чётко по своей задаче.

Так и сделал.

Наименование по документам — медицинское имущество. Отправитель — окружной склад медицинского имущества, Штаргард. Четыре партии: второе, девятое, четырнадцатое, двадцать первое февраля. Общий вес по сводной ведомости от двадцать второго. Спецификация отсутствует во всех четырёх сопроводительных, получатель указан кодом. Точка сосредоточения — грузовой причал с пакгаузами севернее Штеттина, при заводе синтетического горючего. Отгрузка второго марта, около половины объёма, направление юго-запад. Задержка на узловой станции Ангермюнде по причине разрушения путей.

Дальше — то, ради чего вообще стоило это писать.

Распоряжение на перевозку шло не по линии снабжения и не по медицинскому ведомству. Приоритет подачи вагонов, отсутствие описи, особый порядок. Штамп — строительное управление. То же самое строительное управление стоит на реквизиционном требовании об изъятии рентгеновской аппаратуры из лечебных учреждений провинции. Список госпиталей прилагается, их там под три десятка.

И вывод. Один, короткий, целиком выведенный из бумаг, которые лежат в мешках.

Строительные управления такого профиля входят в хозяйство группенфюрера Каммлера. То есть перед нами не тыловая перевозка, а вывоз имущества по линии того самого ведомства, о котором меня и просили собирать сведения.

Плюс новая персоналия. Человек лет сорока пяти, худой, тихий голос, тонкие перчатки при осмотре ящиков, помощник за левым плечом, собственный список содержимого, право браковать груз. Приезжал дважды, в феврале при приёмке и второго марта при отправке, ушёл вместе с эшелоном. Обращение — Доктор.

И последнее, отдельной строкой: направление вывоза юго-западное. То есть груз уходит в те районы, которые займут войска союзников.

Три страницы. Ни одного выдуманного факта. И маленькая, крохотная деталь — вообще ни слова о «Колоколе». Ни разу. Ни как версии, ни как предположения, ни как вопроса. Хотя Митя мне прямым текстом велел установить, где сейчас чертежи, о которых давал показания Ратцель.

Отчет получился слишком хороший. Задание получил вчера утром, а сегодня уже выдаю информацию. Вот какой молодец старший лейтенант Соколов. Работает на опережение.

Бумагу передал Светлову, в коридоре, после ужина. Уложились в минуту, без единого лишнего слова. Я ему молча сунул, он молча принял.

Встали мы в четыре сорок. Зотов, естественно, раньше всех. Когда я разлепил глаза, он уже сидел на своей соломе, обутый, застёгнутый на все пуговицы.

— Лёня. Ты спал вообще?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Два часа тридцать минут.

Ну конечно. Не «поспал немного», а конкретное время отдыха. Говорю же, робот, а не контрразведчик.

Карась поднимался тяжело. Принял сидячее положение, посидел, привалившись затылком к стене, и только потом начал шевелиться. Лицо у Мишки было ещё бледнее, чем вчера. При каждом неосторожном движении он морщился и еле слышно втягивал воздух сквозь зубы. Делал вид, что всё хорошо. Хотя на самом деле за ночь ему стало хуже, и он это прекрасно понимал.

— Не смотри так, старлей, — буркнул капитан. — Живой, ещё не помер.

— Я и не смотрю.

— Смотришь. Шкурой чую.

Я промолчал, а про себя отметил — путь из Альтдамма будем выстраивать так, чтобы проехать мимо медсанбата. Ну его к чёрту, так рисковать. Мишка упрямый осёл, но я поупрямее буду. Всё равно покажем его врачам. Фельдшер в комендатуре парень, конечно, хороший, однако у него нет тех препаратов, которые Карасеву сейчас необходимы.

Погрузка началась в пять.

Ласточкин, надо отдать ему должное, транспорт действительно выделил. Полуторку с высокими бортами, с брезентовым тентом на дугах, и водителя — молчаливого пожилого ефрейтора, который за всё утро произнёс ровно две фразы: «Куда едем?» и «Загружайтесь, товарищи командиры».

Десять мешков и двадцать ящиков таскали вчетвером: я, Светлов, Зотов и водила. Мишку отодвинули в сторону, хотя он, естественно, рвался в бой. Пришлось оттащить его, чтобы не песочить при младших по званию, и пообещать — если он не угомонится, лично его пристрелю. Так будет быстрее, чем ждать, пока рука загниёт или от физической нагрузки откроется кровотечение.

Зотов проверял весь груз по описи. Проверял содержимое, будто оно могло за ночь превратиться из бумаг в нечто другое, отмечал карандашом и тщательно писал пояснение к каждому пункту. На четырнадцатом ящике я сказал, что это можно делать быстрее.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — ответил он. — Если по прибытии не сойдётся, отвечать будем мы.

Когда закинули последний мешок, полуторка заметно просела на рессорах. Оно и понятно. Двадцать ящиков, десять мешков и семеро человек — это уже сильно больше тех полутора тонн, на которые машина рассчитана. Впрочем, на фронте её грузили и похуже, а ефрейтор на просевшие рессоры даже не посмотрел. Привык.

Плащ-палатку с обгорелыми бумагами уложили отдельно, прямо в самый уголок. Потом вывели Вебера. Официально он числился за оперативной группой, поэтому ночь провёл всё в той же каморке, под замком, через стенку от нас.

Немец сидел на полу, привалившись к стене. Не спал. За ночь он не изменился ни на грамм — тот же ровный взгляд, та же вежливая усталость.

— Встаём, — сказал я по-немецки. — Едем.

— Куда? — вскинулся Курт.

— Не думаю, что для вас это принципиально важно, — усмехнулся я.

Он кивнул и поднялся сам. Ноги ему освободили, руки оставили связанными. Проводили пленного на улицу, усадили в кузов. В самый угол, так, чтобы рядом расположились двое из группы.

Со вторым немцем было сложнее. А вернее с первым. С тем, которого взяли возле эшелона и который оказался не случайным человеком. Остальных фрицев оставили в Альтдамме. Они простые солдаты, нам от них толку нет. А вот первый, молчаливый, по-любому птица высокого полёта. Пусть с ним теперь в Управлении разбираются.

Немец сидел в подвале, в кладовке под физкультурным залом, и числился задержанным за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии. То есть за товарищем Гнидой. Просто прийти и забрать оттуда человека нельзя, будь ты хоть трижды фронтовая опергруппа.

Порядок известный. Сначала письменное требование на выдачу задержанного за подписью начальника отдела. Потом дежурный сверяет требование с книгой учёта, находит запись, устанавливает личность и выводит человека. Изъятое при водворении передаётся конвою по описи. При передаче — обыск. И только после этого старший конвоя расписывается в журнале: должность, звание, фамилия, время.

Расписался — значит, отвечаешь. С этой минуты и до сдачи по назначению человек твой.

С установлением личности вышло смешно. Устанавливать её было не по чему. Назвать себя фриц отказался — ни фамилии, ни звания, ни части. Поэтому и в книге, и в требовании он проходил под номером записи.

Дежурил всё тот же сержант с обожжённой щекой. За сутки он, по-моему, вообще не отходил от своего школьного стола. Взял бумагу, прочёл, полез в журнал.

— Товарищ капитан. Задержанный у меня записан как неустановленный.

— Правильно записан, — согласился Карась.

— А в требовании тоже прочерк.

— Так фамилии-то нет. Откуда ей в требовании взяться.

Сержант посопел, но записал. Потом повёл нас вниз, отпер кладовку, вывел немца, обыскал — быстро, грамотно, по швам, по поясу, по каблукам. Разумеется, ничего не нашёл. Пусто там было ещё в лесопосадке. Вряд ли он за сутки в кладовке сообразил себе что-то из воздуха и спрятал в подкладку.

— Распишитесь. Вот здесь, время и должность.

Мишка расписался.

Зотов заглянул через плечо, сверил номер задержанного по журналу с номером в требовании. Естественно, сверил. Иначе он не был бы Зотовым.

Только после этого вывели во двор.

Вебер к этому моменту уже сидел в кузове. Светлова мы оставили при машине — караулить обер-фельдфебеля, пока возимся с бумагами в подвале.