Старая записная книжка

Где же она пропадала?
                             (Поиски – труд напрасный!)
Вновь я ее листаю,
с прошлым —
                   глаза в глаза.
В этой потертой книжке,
                                 будто в могиле братской —
мертвые
телефоны,
мертвые
адреса…
Уже ничего не поправишь.
                                    Уже ничего не скажешь.
И не напишешь писем.
И не дождешься звонков…
Вот на пустой странице —
                                    Шукшин Василий Макарыч.
А перед этим —
                     рядышком —
Симонов
и Смеляков…
Как поименный список
                               армии перед боем
(хватит работы санбатам,
                                 разведчикам
                                                 и штабам!).
Ояр!
Куда же ты, Ояр?!
Не отвечает Ояр.
Сумрачно и таинственно
                                 палец подносит к губам.
Строки в потертой книжке
                                    все еще смотрят призывно.
Все еще дышат,
                     требуют,
                                вздрагивают и говорят.
Я имя читаю
и слышу
           глуховатый голос Назыма:
«Брат,
        мы давно не виделись…
Как поживаешь,
брат?..»
Трудно листать страницы.
Видеть фамилии
                       тяжко…
Зимний полуденный Вильнюс.
За незастывшей рекой
улица Малонёи.
«Стаська! – кричу я.
                            – Стаська!»
Он улыбается грустно.
                              Машет нездешней рукой.
Старая, старая книжка.
Буквы поблекли.
Однако
имя любое —
                   словно
                            прикосновенье к огню.
Строчка:
«Звонить Паруйру!!»
                           Два восклицательных знака.
Может, звонил.
Не помню.
Больше не позвоню.
Старая книжка свидетельствует,
                                          жалует
                                                   и обвиняет.
Как черный квадратик в «Вечерке» —
                                                  каждый ее листок…
Где ты, Кузьмич?
Откликнись!..
И комнату заполняет
неповторимо протяжный,
                                  скорбный луконинский вздох…
Я позабыл о времени,
                             старую книжку листаю.
Вся она —
будто исповедь
                    осиротевшей семьи…
Рана моя
            открывшаяся.
Память моя
               святая.
Други мои – товарищи.
Вечные судьи
мои.

Последняя песня Арно Бабаджаняна

Вы не верьте
                 в мою немоту.
Даже если я вдруг упаду,
даже если уйду,
то не в землю уйду.
Я не в землю,
                  а в песню уйду.
Будут яблони осень встречать,
и посыпятся звезды в траву.
И пока на земле будут песни звучать,
в каждой песне я вновь оживу.
Я открою глаза и проснусь,
гляну в небо и вновь улыбнусь.
Вздохом ветра вернусь,
хрустом снега вернусь,
эхом ласковой песни вернусь.
И обрушится дождь голубой.
Будут листья дрожать на ветру.
И пока на земле существует любовь,
не умру я, друзья, не умру.
Пусть в долину помчатся ручьи!
Пусть очнутся в садах соловьи!
Я люблю эту жизнь, и все песни свои
я писал ради этой любви.
Вы не верьте
                 в мою немоту.
Даже если я вдруг упаду,
даже если уйду,
то не в землю уйду.
Я не в землю,
                  а в песню уйду.

День

И опять он рождается
                              в зябком окне.
Барабанит в стекло,
будто просит помочь.
В нем —
            коротком,
                         еще не потерянном дне —
непрерывная боль,
сумасшедшая мощь!..
«Суета!» – говоришь?
                             «Принесет – унесет?»
Говоришь, что поэту
                            гораздо важней
о бессмертии думать
и с этих высот
обращаться к векам
                          через головы дней?..
Я не ведаю,
чем тебя встретят
                       века…
Для спешащего дня
                          я кричу и шепчу.
И останется после
                        хотя бы строка —
я не знаю.
Я знаю.
Я знать не хочу.