Наташа остановилась в шаге от стола – в линзах её очков отразился украшенный строчками текста, будто орнаментом, экран монитора.

Зайцева выждала, пока я занял удобное положение на кровати, спросила:

– Максим, ты это серьёзно? Пришёл ко мне, чтобы поболтать? Сейчас?

Я кинул – насколько позволила принятая мной расслабленная поза.

Взглянул снизу вверх на Наташины очки (глаз я под ними не увидел) и ответил:

– Я серьёзен, как никогда. Литература – это очень серьёзная тема. Сейчас идеальное время для разговора о ней… я так считаю.

Зайцева подпёрла кулаками бока, расправила плечи.

– Так, Максим… – сказала она.

Я поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и произнёс:

– Не поверишь, Наташа, но я всерьёз заинтересовался этой темой. Литературной. После того, как пообещал себе… и тебе в том числе, что напишу книгу – совсем скоро. Я перебирал в памяти все прочитанные и просмотренные в… библиотеке статьи и книги. Вспомнил много чего интересного. Захотел поделиться этим с родственной душой.

Я улыбнулся и заявил:

– Наташа, в этом общежитии и в этом университете ты единственная, кто поймёт мой интерес. Поймёт и разделит его. Разве не так? Все остальные смотрят на литературу с точки зрения потребителей развлекательного контента. Технари, что с них возьмёшь. Меня же интересует взгляд с иной стороны: со стороны создателей историй. Понимаешь?

Зайцева дёрнула плечами – на секунду оголила участок ног над своими коленями.

– Не очень, – призналась она.

Чуть склонила набок голову.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Зайцева проглотила брошенный мною крючок.

Градус моего настроение поднялся и по причине того, что время шло – игра безмолвствовала. Штраф за проигноренный мною секс с Улицкой пока не прилетел. Уже не прилетит?

«Могли бы тогда поощрить пятью очками опыта, – подумал я, – раз уж я сделал всё правильно. Зажали…»

Я хмыкнул и вслух сказал:

– Наташа, знаешь, с чем сравнил процесс написания книги небезызвестный нам с тобой Стивен Кинг?

Я снова оттопырил палец.

Зайцева послушно задержала на нём свой взгляд.

Наташин халат снова подпрыгнул и слегка оголил ноги.

– С чем? – спросила Зайцева.

Я улыбнулся и сообщил:

– Кинг сравнил его с телепатией. Догадываешься, почему?

Я посмотрел на линзы очков.

Наташа покачала головой.

– Нет.

– Телепатия – это способность мозга передавать мысли и образы другому мозгу на расстоянии. Улавливаешь мою мысль? Что, по‑твоему, делают писатели? Писатели передают свои мысли, чувства и эмоции читателям. Что это, если не телепатия?

Я указал пальцем в сторону стола, на монитор, сказал:

– Сегодня ты написала текст. Чуть позже его прочтут другие люди. Они увидят заложенные тобой в слова мысли и образы. Сделают это у себя дома или в вагоне метро: в другом районе Москвы, в другом городе или даже в другой стране. Но это ещё не всё.

Я буквально почувствовал: в Наташином взгляде растаяла настороженность, сменилась интересом.

– Читатели прочтут твой текст не сегодня и не завтра. Не в тот миг, когда ты его написала. Это значит, что твои мысли преодолеют не только расстояние – они пройдут сквозь время, окажутся в будущем. Найдут адресата и после твоей смерти.

Я развёл руками и заявил:

– Писательство – это сверхспособность. Да. Оно делает тебя, Наташа, сверхчеловеком. Ты влияешь на других людей сквозь расстояние и время. Читатели посмеются и поплачут вместе с тобой. Но не сейчас, а когда твой смех уже стихнет, а слёзы высохнут.

Я заметил на Наташином лице мечтательную улыбку.

Добавил:

– Писательство – это не просто телепатия, это… настоящая магия.

Зайцева покачала головой – светлые пятна‑мониторы пробежались по стёклам её очков из стороны в сторону.

– Честно говоря… с этой точки зрения я на свою работу ещё не смотрела, – призналась Наташа.

Она снова поправила очки.

– Зато я об этом много размышлял. Интересовался этой темой. Откопал много чего интересного и познавательного. Поделюсь с тобою добытой информацией. Если хочешь, конечно.

Улыбнулся и тихо спросил:

– Хочешь?

Зайцева кивнула.

– Хочу.

Я взглянул на часы и сказал:

– Тогда присаживайся рядом со мной на стул. Слушай.

* * *

– … Кинг обычно пишет первый черновик за несколько месяцев, – говорил я, – не отвлекается на его редактуру. Спешит, пока история в его голове ещё свежа и не прокисла. Он говорит, что свежесть восприятия истории самим автором очень важна. Когда история тебе нравится, ты заложишь в неё больше эмоций, которые ты прочувствовала вместе с воображаемыми персонажами книги. Пока история жива для тебя – ты оживишь её и для читателей. Она наполнится красками и ароматами, не запахнет плесенью и гнилью скуки. Ведь что такое слова? Слова – это… первичная информация. Помнишь, что сказано в Библии? «Сначала было слово». При работе над книгой все слова принадлежат тебе, писателю. Это ты при помощи слов оживляешь картинки, строишь новый мир.

Я взял с придвинутого к кровати стула чашку с уже остывшим кофе, сделал глоток – смочил горло.

Кофе сладкий, горьковатый. Растворимый.

Я поднял взгляд на сидевшую спиной к столу Зайцеву. Наташины глаза под очками я сейчас почти не видел.

Настольная лампа светила Зайцевой в затылок, прятала её лицо в тени.

Я поёрзал на кровати – уселся поудобнее.

Продолжил:

– Именно поэтому важно с рассказом не затягивать. Редактура и прочие причёсывания текста будут потом. Важно рассказать историю до того, как тебе самой она надоест. Ведь ты всё равно от неё устанешь, рано или поздно. Лучше, чтобы такое случилось ближе к финалу, когда твои персонажи завершат свои дела почти без твоей помощи. К тому времени они заживут своей жизнью. Это Кинг так говорил. Он пишет первый черновик максимально быстро. Как я тебе уже рассказывал. Прячет этот жутко черновой вариант книги в ящик стола на один‑два месяца. Чтобы тот отлежался. Чтобы рассказанная тобой в книге история подзабылась. Чтобы ты через время взглянула на неё будто бы со стороны, словно читатель. Только после такой паузы он пишет второй черновик на основе первого черновика.

Я выдержал паузу. Не дождался Наташиных вопросов.

Зайцева буквально заглядывала мне в рот: доверчиво, заинтригованно.

– При работе над вторым черновиком он проделывает всё то, – сказал я, – что ты, наверняка, проделываешь со своими текстами сразу. Он убирает повторяющиеся слова, пропалывает ненавистные ему наречия. Кинг поставил себе правило: второй черновик должен быть по объёму на десять процентов меньше, чем первый. Поэтому сокращает оказавшиеся лишними описания и диалоги. Снимает со стен развешанные в начале истории, но так и не выстрелившие ружья. Про которые позабыл или счёл их ненужными. В некоторых сценах он заостряет внимание читателей на оказавшихся в итоге важными моментах. В общем, дорабатывает историю, ускоряет действие. Только после этого он показывает свою книгу первым читателям. Их отзывы учитывает при доработке романа в «чистовом» варианте.

– Максим, получается: не нужно никому показывать свою книгу, пока её не напишешь до конца? – спросила Зайцева.

Она дёрнула плечом и сообщила:

– Ну… я раньше так и делала. Показывала рассказы… уже потом. А это…

Наташа указала на монитор, где светилась в темноте яркая точка‑лампочка.

– Эту книгу я показывала только тебе… пока, – сказала Зайцева.

Я покачал головой.

– Ничего подобного я не говорил. Я лишь пересказал тебе слова Стивена Кинга. Он описал свои методы работы. Но у каждого писателя они индивидуальны. Не равняйся в этом на авторитеты – вырабатывай собственные привычки. Да, попробовать советы Кинга тебе никто не помешает. Только не смотри на них, как на обязательную инструкцию. Я читал про писателей, которые выкладывали на суд читателей свои произведения кусками, по мере их написания…