— Хорошее дело, — осторожно ответил Пётр.

— А давай к нам?

Пётр моргнул.

— Да я… — он отставил кружку. — Ты чего? Я в деревню путь держу. Мне тут неподалёку присоветовали, на Гнилом ручье, там таверна пустая стоит, хозяин помер. Я хочу новую жизнь начать.

Незнакомец кивнул. Медленно, понимающе. И сказал:

— Новую жизнь. Ага.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Только ты собираешься идти туда же, тем же самым путём.

— Каким тем же?

— Тем самым, — незнакомец смотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был спокойный, почти сочувственный. — Ты придёшь на Гнилой ручей. Отстроишь таверну. Своими руками, каждую доску, как ты любишь рассказывать. Года три положишь. Найдёшь себе бабу. Там всегда найдётся какая-нибудь вдова, они везде есть. Она будет тихая, покладистая, будет тебе полы мыть и говорить «да, Петруша».

Он помолчал.

— А потом однажды выпадет случай. Приедет какой-нибудь человек с бумагой, или сход соберётся, или ещё что. И она тебя из этой таверны выгонит. Также, как та.

Пётр открыл рот.

— А сына родишь, — продолжал незнакомец. — Будешь его учить ремнём, как отцы учат. А он вырастет и признавать тебя не станет. Скажет: не знаю такого. Как тот, которого у тебя увели.

— Ты!.. — Пётр привстал. — Ты что говоришь такое? Да я…

— Сядь, — бросил незнакомец, не повышая голоса.

Пётр сел, спинным мозгом ощутив скрытую угрозу.

А еще он вдруг осознал, что этот человек, которого он видел первый раз в жизни, только что рассказал ему всю его будущую жизнь. И ведь рассказал верно до последней детали, ведь она уже была прожита однажды, и другой жизни Пётр себе не представлял.

— Вижу, что уже понял. Ведь я прав, не так ли? Так давай попробуем по-другому, — мягко сказал незнакомец.

— Как?

— Есть у меня к тебе одно предложение.

И он начал рассказывать.

Он говорил негромко, неспешно, и говорил очень хорошие и правильные вещи.

Что Пётр, мужик работящий, это видно, и что таких людей ценить надо, а не выгонять по бабьему навету. Беда его не в том, что он плохой, а в том, что он всю жизнь играл по чужим правилам, которые для него никто не писал. Что законы придумывают те, у кого земля и печати, и придумывают так, чтобы у людей вроде Петра всегда можно было отобрать, если он станет не угоден.

Что в деревне он всегда будет мелким. И сколько ни строй, придёт человек и одной бумажкой всё перепишет.

А есть другой путь.

— Мы не бандиты, — сказал незнакомец. — Мы люди, которые устали ждать милости. Нам нужна своя власть. Не барончиков, что почему-то сидят в своих дворцах, а простых и понимающих людей. Что не только о своём животе думают, но и о простом люде. И нам нужны те, кто знает округу, кто умеет говорить с людьми, у кого голова есть на плечах. Ты трактирщик, стало быть, знаешь, кто по каким дорогам ездит и с каким товаром. Ты знаешь, у кого в деревнях что припрятано. Это, брат, дорогое знание, а тебе за него никто ни медяка не даст. А мы дадим.

Пётр слушал.

Он слушал и понимал, что впервые за долгие годы — да что там годы, впервые за всю жизнь с ним разговаривают как с человеком, у которого есть цена. Не «эй, хозяин». Не «Петруша, поди сюда». Не «радуйся, что цел остался».

С ним разговаривали, как с нужным.

— И что я должен буду делать? — спросил он хрипло.

— Пока ничего, — незнакомец улыбнулся. — Пока просто поедешь со мной, посмотришь на людей, поешь горячего. Понравится, останешься. Не понравится, уйдёшь на свой Гнилой ручей, никто держать не станет.

— Прямо так и уйду?

— Прямо так, — заверил незнакомец. — Мы ж не бароны, мы с людьми по-людски.

Пётр допил кружку.

Ему было хорошо. Тепло от вина и от разговора, а впереди наконец забрезжило что-то, кроме пустой таверны на Гнилом ручье.

Он не понимал до конца, куда его вербуют, но был рад, что его за эти дни наконец поняли.

— А как звать-то тебя? — спросил он.

— Успеется, — сказал незнакомец и поднялся. — Пойдём. Кони во дворе.

Оставив за спиной плотников, мы с Еленой направились к старой иве у ручья. Я думал мы пойдём к тому дубу, но она лишь сказала: не сегодня.

Когда мы добрались до пышного дерева, плети которого касались самой воды, Елена усадила меня прямо на траву.

— Так, — сказала она, устраиваясь напротив. — Прежде чем ты за что-нибудь возьмёшься, ты выучишь одно правило. Оно очень важное. Если ты его забудешь, новая наука убьёт тебя быстрее, чем любой броненос.

Елена поглядела на меня, убеждаясь, серьёзно ли я отнёсся к её словам.

— Слушаю, — подобрался я.

— Каждый раз, когда ты используешь энергию жизни, тебе всегда нужен сторонний источник.

Она сорвала травинку и положила между нами.

— В качестве источника может выступать многое. Ядро, самое простое и самое чистое, потому что там сила уже собрана и её можно брать сколько унесёшь. Одна проблема, найти это самое ядро. Но энергия жизни повсюду. Значит и использовать можно всё, где жизнь есть. Это может быть простое дерево, поляна, трава, мох, всё живое вокруг. Из природы тянуть энергию труднее, зато её много и природа восполняется сама.

— А если окажусь в скалах? — спросил я, прикидывая разные ситуации.

— Жизнь есть везде. В крайнем случае, используй животное. Но за это ты заплатишь его жизнью, но тут уж думай сам, готов ли расплачиваться такой ценой.

Я нахмурился. На ум тут же пришёл тот самый олень.

— А если вообще ничего живого нет?

Елена посмотрела на меня очень серьёзно.

— Если ты ничего не подготовил, то берёшь из себя. Само собой, ты этого даже не заметишь. Силе все равно, откуда брать жизнь. Для неё нет разницы между источниками. И ей всё равно, если источник умрёт, ведь на замену обязательно родится кто-то вновь. Для природы, ценность твоей жизни иная, нежели для тебя.

Она помолчала, давая мне понять услышанное.

— И что случится со мной? — спросил я, вспомнив, как вливал энергию жизни из ядра в пирожок.

— Твоей жизненной энергии станет меньше. Один раз может ничего и не случится. Отоспишься и всё. Но если злоупотребять, ничем хорошим это не закончится. Второй, третий, десятый разы, ты начнёшь уставать, будешь дольше болеть, твои раны будут заживать хуже. Да и способности будут работать слабее. А если брать негде вовсе, а ты всё равно лечишь, ты просто начнёшь слабеть и стареть, причём очень быстро. Я такое видела своими глазами не раз: женщина за одну зиму из молодой стала старухой, потому что выхаживала мужа в пустой избе, где, кроме них двоих, ничего живого не было.

Я поёжился.

— То есть я не лечу, а…

— А делишься жизнью. Своей или чужой — кивнула Елена. — И запомни, это не иносказание. Это ровно то, что происходит.

Дальше пошло дело.

Первый час она просто гоняла меня по ощущениям.

— Найди источник. — то и дело повторяла Елена.

Я щупал вокруг и находил: иву, траву под ладонями, куст бузины, целую поляну лопуха и, отдельно, что-то очень плотное и яркое слева, что оказалось Никой, спавшей в тени.

— Не бери у панды, — сказала Елена, и Ника обиженно фыркнула во сне.

Потом она давала мне пучки трав, и я должен был на ощупь, с закрытыми глазами, сказать, какой из них живой, какой сорван час назад, а какой вчера. Первые десять раз я ошибался. Потом поймал ощущение: живое отзывалось теплом, сорванное ранее, было еле тёплым. Вчерашнее было холодным, и глухим, как остывшая печь.

— Быстро разобрался, — сухо отметила Елена, затем снова попросила присесть рядом.

— Слушай второе правило, — сказала она. — Ты не сосуд, а скорее труба. Энергия должна идти через тебя насквозь и не задерживаться. Задержишь — она начнёт мешаться с твоей и влиять на тебя. Причём влиять по-разному. Какая-то может тебя захватить, прогнать твою родную энергию, а то и начать разрушать.

— Николай говорил, что стихия влияет на практика, — вспомнил я. — Значит, это плохо?