А потом Егорка предложил: «а давайте ещё разок», а закончилось тем, что солнце ушло за верхушки сосен, тени легли через всю площадку, от земли потянуло вечерней прохладой.

К нам как раз присоединился Генка.

Мы бегали, дурачились, устраивали какие-то нелепые поединки на палках, где половина правил придумывалась на ходу. Степан изображал броненоса. Ефим с Генкой пытались его «завалить» но дважды заваливали не его, а меня, радостно гогоча, будто гуси. Егорка судил, причём судил вопиюще несправедливо.

Вера с Марисой на пару гоняли всех подряд.

Пыль стояла столбом. Над деревней висел хохот. Гуси орали, куры разбежались, а Глафира дважды выходила посмотреть, что тут делается, и оба раза уходила, качая головой.

Хорошая была передышка.

— Всё это, конечно, хорошо, — сказал я, подбирая палку. — А ужин кто готовить будет?

— У-у-у, — протянул Генка.

— Вот тебе и «у-у-у». Народ через час придёт.

— Мы поможем, раз Генка не хочет! — тут же вскочили Ефим со Степаном.

— Как это не хочет! — тут же взвился Генка.

К слову, за последние дни, он будто вытянулся, и рыхлость его куда-то исчезла. Он уже совсем не походил на того пухленького мальчишку, хотя времени прошло всего ничего. Зато важности в нём прибавилось изрядно.

Мариса пошла к себе, но напоследок повернулась к Вере и сказала:

— А ты нормальная. Не как эти всякие бароны.

— А какой мне еще быть? — заулыбалась Вера. — Я думаю, в первую очередь нужно быть человеком.

Мариса задумчиво кивнула чему-то своему. Затем нашла глазами Ефима, мимолётно улыбнулась ему, и погнала гусей со двора.

По дороге на кухню я прикидывал расклад.

Тушёную картошку смели подчистую, до последней ложки, я потом видел, как дед Митрофан вычищал казан хлебной коркой, и вычистил так, что мыть было почти нечего.

А запасы картошки ещё избыточны.

Значит, на ужин нужно что-то другое и тоже из картошки.

А главное, что меня порадовало, я уже изучил местных жителей и научился рассчитывать сколько готовить, чтобы не оставалось, и все были сытыми.

Вечером приходит человек сорок. Из них десяток закажет шаурму, потому что они её едят каждый день и, похоже, будут есть до конца жизни. Ещё пятеро возьмут котлетень. Десяток спросит вареники. А остальные, кому надоело, и те, кто приходит именно за новым, возьмут то, что я сегодня придумаю.

Значит, основного блюда надо порций на двадцать. Плюс пять- шесть про запас, потому что кто-нибудь обязательно попросит добавки.

Раньше я на этом обжигался: то готовил на всех и половина оставалась, то, наоборот, не рассчитывал и выгребал дно, хотя голодных было ещё полно. Теперь попадаю почти в точку.

Один момент. Я за всё время так умаялся, что даже мысли в голове было лень ворочать. И надо было придумать что-то простое в готовке, и вкусное.

Вспомнив студенческие времена, решил приготовить одно блюдо, которое почему-то называли мясо по-французски.

Названия этого, конечно, здесь не понял бы никто. Да и во Франции, надо сказать, его бы тоже не поняли, я до сих пор не знаю, при чём тут французы. Блюдо из моей студенческой жизни. Простое, наглое и безотказное.

— Ты мне поможешь? — спросил я Веру.

— Конечно! Объясняй, что делаем.

— Сейчас покажу, тут всё просто.

— Мясо по Французски. Бургеры, шаурма… Ты бы им ещё доширак приготовил.

— Тише!

— Да ладно тебе. Кто тут поймёт?

— Все поймут, что слово незнакомое, — прошипел я. — А потом Глафира три дня будет рассказывать, что повар ругался колдовским наречием.

Вера прыснула.

— Ты помогать будешь, или спорить?

Мясо я нарезал поперёк волокон, пластами в палец, и отбил. Отбивать, кстати, тут нечем: молотка для мяса в этом мире не существует, — так что я приспособил обух топорика, обмотанный чистой холстиной. Работает.

Отбитые пласты посолил, поперчил и оставил полежать.

Дальше пошёл тонко нарезанный кольцами лук. Половину сырого, половину слегка притомлённого на сковороде. Так с одного ингредиента вкус получается разный в двух слоях.

Картошку я также нарезал тонко, кружками, как и лук, и промыл от лишнего крахмала, чтоб не слиплась.

А потом взял два железных поддона и начал выкладывать слои.

Первым слоем плотно выложил мясо, край к краю, чтобы дно было укрыто целиком. Вторым лук томлёный. Третьим, картошка, внахлёст, кружок на кружок, как черепица на крыше и снова лук.

Каждый слой солил отдельно и добавлял остролиста. Если солить только сверху, нижний слой останется пресным, и никто не поймёт, в чём беда, но так вкусно уже не будет.

Сверху — белый соус на основе глафириной сметаны. С душницей и щепоткой редкоцвета, чтобы не будоражить людей, а подготовить их к отдыху, чтобы натруженные мышцы расслабились, а сон был крепкий и восстанавливающий.

Сыр в этих краях делают хороший — плотный и острый. Борис привёз три головы. Сыра насыпал побольше, большим бугром.

— Теперь в печь, — улыбнулся я.

— Мне бабушка такое готовила, — грустно улыбнулась Вера. — Аж ностальгией повеяло.

Я лишь улыбнулся в ответ. Мы, не сговариваясь поняли друг друга.

Через сорок минут кухня перестала быть кухней. Она стала магнитом, который притягивает всех чарующим запахом.

Сыр расплавился, вздулся, зарумянился и взялся корочкой, а по краям, где он натёк на горячий металл, поджарился до тёмного хруста, и вот этот сыр, между прочим, моё самое любимое, что есть в этом блюде.

Сок от мяса и лука ушёл вниз и там томился. Картошка сверху подсохла и подрумянилась, а снизу пропиталась жиром.

Я вытащил оба поддона из печи, и в зале кто-то громко сглотнул.

Резать это надо лопаткой аккуратными квадратами, а подавать так, чтобы кусок не развалился и было видно все слои.

Создано новое блюдо: Мясо по Лесоглушски, запечённое со сметаной и сыром.

Изысканность: высокая.

Прогресс Кулинария: очки не начислены (навык в пределе).

Первую порцию я поставил перед дедом Митрофаном.

Это уже стало традицией. А все деревенские с интересом смотрели на нас, ожидая вердикта уважаемого гурмана деревни.

Старик посмотрел на блюдо. Потом на меня, будто пытался понять, где тут может быть подвох. Потом снова осмотрел тарелку и очень осторожно, будто картошка могла его укусить, отделил ложкой край с той самой тёмной корочкой.

— Мать честная, — сказал он через полминуты.

И больше ничего не сказал до конца ужина, потому что рот был занят. Зато загалдели окружающие, требуя того же и побольше.

— Ну как? — спросила Вера, увидев меня с пустым подносом.

— Народ доволен, улыбнулся я.

— Да, народ, похоже, в трансе.

Она отломила себе кусочек, попробовала и заулыбалась:

— Как в детстве. Дай я Михаилу отнесу порцию.

Она понесла Михаилу тарелку, а тот замахал на неё руками:

— Госпожа, как можно? Да я же сам! Вот еще, будете вы мне прислуживать!

— Молчи и ешь. Вот выздоровеешь и будешь со мной спорить. А сейчас набирайся сил. Или мне с ложки тебя кормить.

Пристыженный Михаил взялся за ложку, закинул в рот и тут же застонал от наслаждения. Вера довольно улыбнулась и направилась ко мне.

Вера была немного растрёпанная, со ссадиной на локте, которую заработала в беготне вокруг поленницы, в изысканном платье, но с закатанными рукавами и была довольна. И выглядела она ровно на те семнадцать, которые ей причитались по телу.

Кажется, она окончательно расслабилась и забыла о проблемах.

Михаил, с завидной скоростью уплетавший угощение, то и дело охал и вздыхал.

Вслух он ворчал: что госпоже не пристало, что руки будут грубыми, и что батюшка, если узнает, будет крайне недоволен. А сам, когда думал, что никто не смотрит, улыбался в усы. Потому что видел, что девчонка ожила.

Елена пришла в самый разгар ужина.