И сразу что-то пошло не так.

Через четверть часа она начала тереть виски. Через полчаса — щуриться и отодвигать книгу подальше. А потом положила её на колени и сидела, прикрыв глаза.

— Голова разболелась, — сказала она, поймав мой взгляд.

— У тебя ведь сотрясение было. Может, из-за этого?

— Час от часу не легче, — выдохнула она. Но книгу не отложила. Посидела, помассировала виски, выпила воды и открыла заново. Упрямая, а это самое правильное качество.

А потом я заметил кое-что интересное. Она читала очень быстро. Слишком быстро. Я-то первые недели ползал по строчкам, как первоклассник: местные буквы похожи на наши, но не совсем, и часть значков мне до сих пор приходится разбирать по одному. А здесь, у неё будто навык скорочтения открылся. Хотя…

А у неё глаза бежали по строкам ровно. Пальцы сами находили край страницы и переворачивали её точным движением, не глядя, с той лёгкостью, которая бывает только от привычки.

— Ты быстро читаешь, — заметил я.

— Изучала скорочтение, но да, раньше я читала медленнее. Правда я не понимаю половину слов, — тихо призналась она. — Я не знаю, что такое «восьмирица» и что такое «злато-цвет». А глаза… глаза сами бегут. И рука сама страницу переворачивает. Как если бы кто-то другой читал моими глазами, а я просто смотрела.

Она осторожно положила книгу на стол.

— Слушай, это ведь не мой навык, да? — тихо спросила она. — Она умела читать на этом языке, и её хорошо учили.

— А еще она уже читала эту книгу, — сказал я.

— Понятно, — Вера кивнула.

Пора было расходиться.

Веру я отправил в свою бывшую комнату, а сам направился в комнату к Николаю с другой книгой под мышкой: спать не хотелось совершенно, а лежать в темноте и думать про пять дней было худшим из возможных занятий.

Я зажёг лучину и разложил на сундуке всё, что у меня было.

Я как раз вспомнил про одну из книг, что дала мне Варвара, про энергию живой природы.

Она лежала в самом низу стопки, придавленная тремя травниками, я её тогда взял, полистал, ничего не понял и отложил. Не до того было. Да и энергия жизни меня в те дни вообще пугала. Особенно после того, как пирожок превратился в тлен. Да и я тогда полагался на энергию ветра, а тут какие-то рассуждения про соки и корни.

А теперь всё изменилось. Даже отругал себя, что забыл про эту книгу.

Я взял её и начал вчитываться, и в этой книге оказалось очень много полезного.

Читалось тяжело.

Писал её человек, который очень любил длинные фразы и совершенно не заботился о тех, кто будет разбирать его каракули. Половину первых страниц занимали рассуждения о том, что всякая живая сила есть дар и потому требует смирения, — это я пролистал.

А потом пошло по делу.

Про источники. Про то, что энергию нужно брать с разных мест и понемногу, чтобы поддерживать разнообразие. Об этом я раньше не слышал, ведь Елена говорила, что нужно брать по чуть-чуть, чтобы сохранить живое. Здесь же автор о сохранности думал в последнюю очередь. Впереди всего эффективность.

Хотя многое было из того, что Елена мне говорила. И я порадовался, что она изучала ту же школу.

Про то, что живое отдаёт добровольно, а ядро нет. Про круговорот жизни, и что всё возвращается и оживёт, сколько не убивай.

А на третьем десятке страниц, началось про смерть.

«Ибо жизнь и смерть неразлучны и суть одно, — писал автор, — и всякий, кто мнит их врагами, не разумеет ни того, ни другого. Смерть есть жизнь, ставшая на место, а жизнь есть смерть, сдвинутая с места».

Я перечитал это трижды и всё равно понял с трудом.

А потом добрался до главы, от которой и вовсе позабыл про время.

Автор разбирал обряды перехода, те самые, для смены ранга, и писал о них с явным неодобрением.

«Многие, — писал он, — ищут силы в убиении. И мнится им, что смерть большого зверя даёт великий выплеск, коим можно разорвать препону. И правда сие: даёт. Но всякий, кто шёл сим путём, платил после сполна, ибо сила, взятая через отнятие, всегда просит отнять еще. Стихия меняется, и омрачается смертью. А кто хочет и дальше жить в смерти? Все жизни хотят. Но никто не ведает, сколько сил даёт жизнь сохранёная, а тем паче спасённая».

Я сидел и смотрел на эти строчки. Всё, что мне говорили последние дни, укладывалось сюда до последнего слова.

Елена говорила: нужна жертва, сильное существо, ядро высокого ранга. Змей со своим ядром мёртвой воды. Выходит, все пытаются пробить барьер смертью. Но если вернуться на пару страниц назад…

Я отложил книгу и уставился в стену.

А какой вообще смысл был пробивать его смертью? Он, кажется, раскрыл мысль, которую я никак не мог уловить.

У меня сильная магия жизни. Самая сильная из всего, что у меня есть, — это уже не предположение, это проверено. Воздух я тяну через силу, каждый раз натужно. Камень идёт тяжело и медленно. А жизнь… жизнь сама идёт навстречу. Она меня узнаёт. Я вырастил двадцать растений за утро и не устал, потому что мне было весело. А причём тут смерть, и правда?

Моя стихия жизнь, а не смерть. Единственная, которая мне даётся не через сопротивление, а через согласие.

Мне предлагали взять самое живое существо в этом лесу, зарезать его и на выплеске его смерти протолкнуться через свой барьер. А смерть мне чужда. Но он ведь сам говорит, что жизнь и смерть неотделимы.

Я сам запутался, но, кажется, здесь что-то есть. Вот отсюда и идёт конфликт.

Я схватил книгу и перечитал последнюю страницу.

'Ведомо мне, что жизнь, дарованная или спасённая, несёт в себе не меньший потенциал, нежели жизнь отнятая. Ибо в отнятии сила исходит единожды и рвётся прочь, а в даровании идёт через дающего и оставляет в нём след.

И кто отдал своё, тот открыл себя. А объединив жизнь дарованную и отнятую, обресть можно силу бескрайнюю, хоть медленную'.

Я перечитал последнюю строчку раз пять.

Не отнять, чтобы взять, а отдать, чтобы получить.

Ну так я и спас того оленя. Не стал его убивать, но ничего не получил, в чём логика тогда?

Или я что-то получил, но не понял?

Я лихорадочно перелистнул дальше.

Дальше шло рассуждение на полторы страницы о том, что дарование бывает трёх родов, и что не всякое дарование считается, и что «надлежит соблюсти условие, без коего дар есть лишь трата».

Вот только какое условие, автор не написал.

Точнее, написал, но так, что я не понял ни черта: там было что-то про «отдать не излишек, но потребное» и про то, что «истинный дар совершается на грани, где дающий сам стоит у предела».

Я перечитал это ещё дважды.

Перестал читать лишь, когда лучина догорела и зашипела.

Я зажёг новую, потёр лицо ладонями и понял, что просидел над книгой полночи.

И тут я услышал что-то.

Сначала показалось, что скребётся мышь в углу. Я даже поднял голову и прислушался. Но звук шёл из зала.

Он шёл из-за стены. Из моей бывшей комнаты.

Это были всхлипы. Тихие, задавленные, из тех, которые получаются, когда человек плачет в подушку или в собственный рукав и очень старается, чтобы никто не услышал.

Я встал и вышел в коридор.

Постоял под дверью.

Вера плакала, тихонько всхлипывая, будто опасаясь, что кто-то услышит и увидит её уязвимую.

Я негромко постучал.

— Вера. Всё в порядке?

За дверью стало тихо.

Она там, наверное, секунд пять собиралась. Я слышал, как она шмыгнула носом и откашлялась.

— Да, всё нормально, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто хочу побыть с собой наедине, — добавила она. — Многое нужно обдумать.

Я мог войти. Мог сесть рядом, сказать, что всё наладится, что я тоже через это прошёл, что она не одна и что мы разберёмся. Я даже знал, какими словами.

Только вот я и сам через это проходил.

И очень хорошо помню, как оно было — первую неделю, по ночам, когда я лежал в чужом теле, в чужом доме, и меня накрывало.