Феня тихо поставила чайник и отошла, очень далеко.
– Я никогда не говорил, что происходившее нормально.
– Зато теперь предлагаете мне вернуться преподавать словесность, купить новые платья и ждать, пока вы решите, что мне делать дальше.
– Я этого не говорил!
– Почти дословно.
Он открыл рот. Закрыл. Тётушка слегка кашлянула. Я сразу вспомнила, что обещала себе не устраивать сцен, и замолчала.
Александр Карлович воспринял это совершенно неправильно. Как победу. Он немного смягчился и, видимо, решив, что теперь можно объяснить всё окончательно, произнёс:
– Я сам пока не знаю, куда меня направят после возвращения. Возможно, некоторое время придётся провести вне Петербурга. Но к Рождеству я почти наверняка смогу приехать в Рязань. Хотя бы на неделю. Может быть, дней на десять.
Он сделал паузу. Особенную. Очень выразительную. Я смотрела. Он ждал. Тётушка тоже смотрела на меня с каким-то новым выражением. А я всё ещё не понимала, зачем мужчина, который всё ещё не сделал мне предложения, уже планирует, чем мне заниматься до его рождественского приезда.
– И тогда, – мягче продолжил Александр Карлович, – мы сможем спокойно поговорить о вашем будущем. В том числе о… возможном браке.
«Возможном…» Вот оно. Не «со мной». Не «я хочу просить вашей руки». Не даже «позвольте ухаживать».
Просто в декабре важный столичный чиновник, если найдёт неделю свободного времени, приедет объяснить двадцатичетырёхлетней провинциальной учительнице, как ей разумнее устроить жизнь. Какая честь!
Я посмотрела на тётушку. Ираида Степановна сидела, сжав пальцы вокруг чашки, и выглядела одновременно взволнованной и счастливой. И потому я ничего не сказала. Только улыбнулась. Очень вежливо.
– Конечно, Александр Карлович.
Он расслабился. Вот прямо на глазах. И это разозлило меня окончательно.
Феня, стоявшая у буфета, поймала мой взгляд и впервые за весь разговор не произнесла ни слова. Странное, между прочим, молчание. Особенно для женщины, которая прекрасно знала о Финляндии.
Теперь, на вокзале, Александр Карлович смотрел на меня с явным недоумением. Почему она такая холодная? Вчера же всё прекрасно обсудили. Даже не спорила.
Я молчала. Он тоже.
Между нами ходили люди, тащили чемоданы, проносили корзины и клетку с курами, а мы стояли друг напротив друга как два человека, которые умудрились поссориться ещё раз, не произнеся ни одного слова.
Андрей Николаевич, находившийся рядом, явно наслаждался происходящим.
– Я напишу, – наконец тихо выдохнул Бретцель. Ветер шевельнул прядь волос у его виска. – Как только разберусь с делами.
– Благодарю.
– Ольга…
Он оборвал себя. Посмотрел так, что на мгновение вся моя злость дрогнула. Взгляд был слишком тёплый. Слишком открытый для него. В нём было и нежелание уезжать, и попытка понять меня, и что-то ещё, чему Александр Карлович пока, похоже, сам боялся дать название. Ещё немного – и я бы, возможно, перестала сердиться. Но судьба решила иначе.
– Ваше высокоблагородие! – К нам торопился городовой.
– Что? – обернулся Бретцель.
Нижний чин остановился, перевёл дыхание и козырнул.
– Заключённых доставили. Иван Митрофанович Кутайсов с конвойными уже в третьем классе. А даму привезли отдельно. Его высокоблагородие пристав велели передать, что вам следует принять её под надзор до самой столицы.
– Хорошо.
Я приподняла бровь. «Даму?» Конечно...
– Не начинайте... – заметил Бретцель.
– Я молчу.
– Именно поэтому тревожно.
Карцов кашлянул, отвернувшись.
– Я сейчас… – Александр Карлович надел шляпу.
– Мы никуда не денемся, – заверил Андрей Николаевич.
Бретцель посмотрел на него так, словно в этой фразе услышал прямую угрозу. Потом ушёл вслед за городовым. Я проводила его взглядом.
– Кутайсов в третьем классе?
– Под охраной двух нижних чинов, – Карцов поправил перчатку. – Формально он едет по своим русским документам. До Петербурга ещё придётся решить, как именно оформлять дальше всю эту неприятную историю.
– А Мария?
– У Марии нет документов.
– Совсем?
– Только на имя Татьяны Анатольевны Киснемской. Которыми пользоваться, как вы понимаете, теперь несколько… неудобно.
– И поэтому она едет с вами в первом классе? – усмехнулась я.
– С нами.
– Очень мило.
– Вы предпочли бы посадить их вместе?
Я представила Гардинга и Марию в одном вагоне. Нет. Такой спектакль мог закончиться ещё до Коломны.
– Странно, что этого не сделали.
– Не странно. – Карцов бросил взгляд туда, куда ушёл Бретцель. – Александр Карлович настоял, чтобы их разделили.
Ну конечно… Но я ничего не сказала. Почему-то это сообщение легло точно поверх вчерашней ссоры. Туда же, где уже лежали слова Карцова о том, как Бретцель хлопотал за Марию. Очень удачно.
– Ольга Алексеевна, – голос Андрея Николаевича стал мягче. – Позволите?
Он протянул руку, я вложила свою.
– Мы ведь договорились.
– О чём именно?
– Что я имею право вам писать.
– Имеете.
– Уже хорошо. – На лице Карцова появилась та самая спокойная улыбка, от которой половина дипломатических противников, вероятно, соглашалась на условия раньше, чем понимала, что вообще ведутся переговоры. – Как только получу известие из Гельсингфорса относительно университета, письма ждать не стану. Отправлю телеграмму.
У меня внутри всё сразу потеплело.
– Даже если ответ будет отрицательным?
– Особенно если отрицательным. Тогда будем искать другой путь.
«Будем.» Не «вы», не «вам следует»… Будем. Я невольно улыбнулась.
– Хорошо.
– Если же разрешение дадут, я сам приеду за вами.
– Не обязательно.
– Обязательно.
– Андрей Николаевич…
– Ольга Алексеевна, вы собираетесь в чужой город, в Великое княжество Финляндское, с Ираидой Степановной, Феоклой и, подозреваю, половиной вашего дома. Кто-то должен организовать путешествие.
– Половиной дома?
– После знакомства с Феоклой я не исключаю, что она потребует взять печь…
– Правда… тётушка пока думает, что мы едем в Петербург.
– Пока?
– Сегодня вечером… расскажу… – Я выразительно посмотрела.
– Хотите, останусь?
– Ни в коем случае.
– Почему?
– Потому что тогда вы можете слегка пострадать, когда дело дойдёт до вашего предложения поселить нас у себя.
– Да. Пожалуй, тогда вам лучше сначала поговорить без меня, – задумался Карцов.
– Очень мудро.
– Я дипломат. – Он чуть сжал мои пальцы.
– Но договорённость остаётся в силе.
– Какая из них?
– Все.
Я снова почувствовала, как начинают гореть щёки. И именно в этот момент вернулся Александр Карлович... с Марией. Увидела их издалека: тёмное дорожное платье, небольшая шляпка, густая вуаль поднята. В руках – сложенный светлый платок. Мария шля рядом с Бретцелем медленно, почти скромно, придерживая его за локоть. Очень естественно. Настолько, что сторонний человек решил бы: мужчина сопровождает знакомую даму. Только я заметила, как странно близко она держит кисти одна к другой под платком. Наручники... Вот зачем ткань.
Александр Карлович что-то говорил Марии, наклонив голову, она слушала. Потом подняла лицо и улыбнулась ему. Мило, даже робко. Ресницы опустила. Ну надо же. Прям невинность на прогулке, а не женщина, которая отравила собственную «мать», похитила меня и едва не застрелила Бретцеля. Впрочем, последнее ей как раз почти удалось.
Александр Карлович поднял глаза, увидел меня рядом с Карцовым, потом наши руки. Я как раз не успела высвободить их. Лицо Бретцеля стало каменным. Очень хорошо. Пусть.
Он перевёл взгляд на Карцова, Андрей Николаевич улыбнулся ещё приветливее. Я почти услышала, как где-то над нами сталкиваются два мужских самолюбия.
Мария, кажется, тоже всё поняла. Потому что вдруг придвинулась к Александру Карловичу чуть ближе. Вот ведь зараза. Даже в наручниках не может не играть.
