– Пора садиться, – сухо бросил Бретцель, подойдя.

– Поезд ещё не отправляется, – напомнил Карцов.

– До отправления девять минут.

– Огромный срок.

– Для вас – возможно.

– До свидания, Ольга Алексеевна. – Андрей Николаевич наконец отпустил мою руку.

– До свидания.

Бретцель посмотрел на меня, я на него. Он явно ждал чего-то ещё, я тоже. Никто не дождался.

Александр Карлович поджал губы и повёл Марию к вагону. Она перед ступенькой чуть придержала юбку руками, спрятанными под платком. Бретцель помог подняться. Мария снова улыбнулась ему, на этот раз почти благодарно. Ну и прекрасно. Очень трогательно.

– Значит, так и не добились от Гардинга ничего серьёзного? – отвернулась я к Карцову.

Андрей Николаевич уже собирался идти следом, но задержался.

– Почему ничего? Несколько вещей он всё же выкрикнул, когда потерял самообладание.

– Например?

– Большей частью ругательства.

– По-английски?

– На трёх языках. Человек образованный.

– И всё?

– Ещё упоминал некую Тафиту.

– Кого? – нахмурилась я.

– Тафиту или Тафетту. Что-то в этом роде. Ругался на неё весьма изощрённо. С такой ненавистью, что я даже заинтересовался.

– Женщина?

– Мы тоже так решили. Но среди рязанских знакомых, связей Марии и людей Гардинга такого имени нет. Вероятно, какая-нибудь старая английская приятельница или связная, о которой мы пока ничего не знаем.

– Значит, опять тупик… – грустно покачала я головой.

– В Петербурге разберёмся.

– Конечно.

Паровоз тяжело выпустил пар. Белое облако поползло вдоль платформы, на секунду скрыло колёса. Пахнуло углём и горячим металлом.

Тафита…

Странное имя. Тафита. Тафетта. Таф…

Я перестала слышать вокзал. Перед глазами вдруг возник чердак, пыль, старый сундук. Феня, сидящая прямо на полу и ругающаяся на мышей. Пачка касменских бумаг, которые мы тогда перебирали, почти не глядя: счета, портниха, модистка, какие-то ткани.

Я даже помнила почерк – размашистый, женский. «Два рулона шёлковой тафты.» Нет. Три? Я тогда ещё подумала, зачем Капитолине Петровне столько дорогой ткани. А потом перевернула бумагу. На обороте что-то было. Мелкое. Чернила выцвели. Кажется, французский. Или цифры. Я тогда положила лист к остальным, потому что нас интересовали дипломатические бумаги, а не старые покупки.

Сердце забилось так сильно, что у меня перехватило дыхание.

– Ольга Алексеевна?

Я посмотрела на Карцова и рассмеялась. Громко. Совершенно неприлично для вокзальной платформы и молодой женщины хорошего воспитания.

– Что? – уставился на меня Андрей Николаевич.

Я продолжала смеяться. До слёз. Потому что два действительных государственных мужа неделями перебирали секретные донесения, шифры и дипломатические записки. А Иван Матвеевич Киснемский, похоже, оказался гораздо умнее их всех.

– Что случилось? – Карцов уже схватил меня за локоть, заглядывая в лицо. – Ольга, вы меня пугаете.

– Тафита…

– Что?

– Это не женщина. – Я вытерла уголок глаза. – Это вообще не имя.

Он замер. Я подошла ближе и понизила голос.

– Тафта.

– Что?

– Шёлковая тафта, Андрей Николаевич.

Карцов смотрел на меня, совершенно ничего не понимая.

– В сундуке так же были старые хозяйственные счета, – торопливо продолжила я. – Мы с Феней перебирали их вместе с письмами. Один был от модистки. На несколько рулонов шёлковой… тафты.

– И? – У него медленно изменилось лицо.

– Я его переворачивала. – Теперь уже сердце грохотало где-то в ушах. – На обороте были записи.

– Какие?

– Не помню!

– Совсем?

– Что-то мелкое. То ли французский, то ли цифры. Я тогда не обратила внимания. Мы искали бумаги Ивана Матвеевича, а это был старый счёт за ткань.

– Где он? – Карцов схватил меня за обе руки.

– Его забрал Руднев вместе со всем остальным.

– Он в архиве?

– Если не выбросили.

– Мы ничего не выбрасывали.

Андрей Николаевич замолчал на секунду, а потом начал смеяться. Такого Карцова я ещё не видела. Он откинул голову, совершенно забыв о людях вокруг, о собственном чине, о безупречных манерах и о том, что весь вокзал может смотреть.

– Господи… – выдохнул он сквозь смех. – Мы столько дней перечитываем письма и записки, а нужный документ, находится на задней стороне счёта от модистки.

– Если это оно…

– Гардинг не зря ругал тафту.

Карцов снова рассмеялся. Из окна первого класса показалась голова Александра Карловича. Он посмотрел на нас очень подозрительно.

– Андрей Николаевич! – донеслось с платформы. – Вы собираетесь ехать?

– Уже!

Карцов вытер глаза. Потом вдруг снова посмотрел на меня очень внимательно. И совершенно без предупреждения взял мою руку. Я ожидала обычного светского прикосновения губ к перчатке. Получилось совсем не светское. Поцелуй задержался дольше, чем позволяли приличия, тепло его губ почувствовалось даже сквозь тонкую ткань, а когда Андрей Николаевич выпрямился, взгляд у него был такой, что я впервые всерьёз задумалась, насколько опасны дипломаты за пределами служебного кабинета.

Из окна вагона Александр Карлович смотрел на нас уже без всякой подозрительности. Теперь там было чистое возмущение. Карцов это увидел, улыбнулся и тихо, так, чтобы слышала только я, произнёс:

– Теперь, Ольга Алексеевна, я приложу все силы, чтобы такой бриллиант не достался этому глупому мальчишке.

На этом история киснемских бумаг заканчивается. А те, кому понравилось следить за жизнью Ольги, сможет продолжить это делать в следующей книге «Опасности перевода или провинциальный детектив». Новое дело будет расследоваться уже в Финляндии.

Правда, в связи с загруженностью другими проектами, выкладка начнётся только зимой.