Брегард медленно поднялся. Лицо его было страшным — не от боли, а от унижения. Кожа на подбородке казалась голой и беззащитной, как у мальчишки. Для северянина, который растил эту бороду годами, это было хуже, чем потерять руку. Хуже, чем смерть. Это было живое клеймо.

Он смотрел на Хальдрима долго, тяжело. Потом склонил голову — едва заметно.

— Я принимаю твоё наказание… конунг, — произнёс он хрипло, особо выделив последнее слово.

В последний момент его взгляд метнулся ко мне. А затем Брегард развернулся и пошёл прочь.

Тельмира прорвалась к нему, всхлипывая, пытаясь обнять. Он грубо оттолкнул мать. Она глянула на меня. Взгляд её был полон такой жгучей, животной ненависти, что я невольно стиснула зубы. Затем они ушли. Толпа расступалась перед ними, как перед прокажёнными.

Фрейвид тихо выдохнул. Потом, словно разговаривая сам с собой, произнёс негромко:

— Иногда мы ошибаемся в людях. И приятно, когда ошибка оказывается в лучшую сторону. Когда они проявляют себя мудрее, чем ты думал.

Я повернулась к нему:

— Неужели вы не верили в собственного сына?

Конунг посмотрел на меня странной полуулыбкой — усталой, чуть горькой. В уголках его глаз залегли глубокие морщины, которых я раньше не замечала.

— Верил. Но вера — это одно. А проверка — совсем другое, — он поднялся, тяжело опираясь на стол. — Идём, дитя. Я желаю с тобой потолковать. Хочу, чтобы ты кое-что передала моему старому врагу… а ныне новому другу.

Он кивнул в сторону, приглашая следовать за ним. Я встала. Краем глаза заметила, как Рагнильда проводила нас напряжённым взглядом, как Виндис сузила глаза, а Хальдрим… Хальдрим просто смотрел. В его лице не было ни вопроса, ни удивления — только тяжёлая, каменная настороженность.

Мы отошли от костров, от шума и света. Снег скрипел под ногами. Некоторое время шли молча. Холодный воздух щипал щёки, но после такого адского напряжения он казался почти целительным.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через всё это, — наконец заговорил Фрейвид. Голос его звучал устало. — Но я надеюсь, что впредь мой сын будет проявлять себя не только как суровый правитель, но и как мудрый супруг.

Я не знала, что ответить. Слова эти прозвучали очень искренне, и всё же в них было что-то неуловимо неправильное. Словно он говорил не только со мной, но и с кем-то ещё — с самим собой, с прошлым.

— Конунг… — начала я.

Он вдруг остановился и резко отвернулся, прижав кулак ко рту. Тело его сотряс тяжёлый, надрывный кашель. Я шагнула ближе, протянула руку:

— Фрейвид, вам плохо? Чем я могу помочь?

Кашель не унимался. Фрейвид согнулся, плечи дрожали. Когда он наконец выпрямился, на снегу перед ним темнели свежие пятна. Яркие, алые. Кровь.

Он медленно разжал ладонь — она тоже была вся в крови. Мы стояли и смотрели друг на друга. Тишина между нами была страшнее любого крика.

Я всё поняла. И он понял, что я поняла.

Я стояла неподвижно, не в силах отвести взгляда от этих алых пятен, таких ярких на белом покрове, будто сама земля Нордхальма кровоточила. Холод пробирался под одежду, но настоящий озноб родился глубже — в груди, где сердце вдруг сжалось в тугой, болезненный узел.

— Фрейвид... — прошептала я. — Позвольте мне осмотреть вас. Прямо сейчас.

Он выпрямился медленно, с достоинством старого воина, который не желает показывать слабость даже перед лицом неизбежного. На губах его мелькнула усмешка — снисходительная, отеческая, но в глазах, этих выцветших от зим и битв глазах, мелькнуло нечто иное. Усталость. И, пожалуй, лёгкое удивление.

— Что же ты, дитя? Изучала знахарство в Волховии? — спросил он, вытирая кровь с губ, будто это была обычная грязь, а не предвестие скорой смерти.

— Можно и так сказать, — ответила яо. — Я кое-что понимаю в целительстве. Прошу вас, позвольте мне посмотреть. Хотя бы горло и грудь.

Фрейвид молчал. Ветер трепал его светлые, тронутые сединой волосы, и на миг он показался мне не могучим правителем Севера, а просто очень усталым человеком, который слишком долго нёс на плечах тяжесть целого мира. Я шагнула ближе, не давая ему возможности отвернуться.

— Пожалуйста, — произнесла тихо, но настойчиво. — Ради меня. Пойдёмте в тепло. Там никого нет — все на празднестве. Я быстро.

Он долго смотрел на меня, потом тяжело вздохнул, и плечи его опустились, словно признавая поражение.

— Упрямая, как твоя мать, — пробормотал он едва слышно и кивнул. — Хорошо. Веди.

Мы шли молча по скрипучему снегу к длинной пристройке, где остановилась семья конунга. Внутри действительно было пусто: очаг едва теплился, воздух ещё хранил запах мехов и хвои. Я зажгла масляную лампу, и мягкий, трепещущий свет разлился по стенам, выхватывая из полумрака грубые деревянные лавки и развешанное оружие. Фрейвид послушно сел, позволил мне помочь снять тяжёлый верхний плащ и тунику. Его тело, всё ещё мощное, но уже отмеченное печатью болезни, казалось высеченным из старого, потемневшего дуба.

Я начала осмотр так, как когда-то учила меня память другой жизни — жизни Галины, которая мечтала о белом халате и скальпеле, но так и не успела доучиться. Пальцы мои осторожно простукивали грудь, прислушивались к дыханию. Хрипы были тяжёлыми, влажными, будто внутри него плескалась вода с кровью. Лёгкие — оба, и особенно левое — отвечали глухим, тревожным эхом. Горло воспалено, голосовые связки повреждены. Я прижимала ухо к его груди, заставляя его дышать глубже, и с каждым вдохом понимала всё яснее: дело плохо. Очень плохо. Возможно, последствия тяжёлой пневмонии, перенесённой на ногах. А возможно, и нечто более коварное — то, что в моей прежней жизни называли чахоткой или даже хуже.

Фрейвид наблюдал за мной с тихим любопытством, даже с улыбкой.

— Ты делаешь удивительные вещи, Гайлина, — проговорил он наконец. — Где ты этому научилась? Неужто волховийские жрицы теперь учат своих дочерей стучать по грудным клеткам правителей?

Я не улыбнулась. Руки мои продолжали работать, но внутри всё сжималось.

— Не до шуток сейчас, правитель, — ответила я тихо. — Давно ли появилась кровь?

Он помолчал, потом ответил спокойно:

— Несколько лун назад.

— А до того? Были боли в груди?

Фрейвид утвердлительно кивнул.

— Как долго? Расскажите мне всё. Как начиналось, как развивалось?

— Всё это неважно, дитя, — прервал он меня мягко, но непреклонно. — Я знаю, что моя участь предрешена. Я смирился. Единственное, о чём молю Верховного — позволить мне пасть в последней битве, как подобает воину. А не захлебнуться собственной кровью во сне.

Я выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Лампа отбрасывала тени на его лицо, делая морщины глубже, а взгляд — пронзительнее.

— А Рагнильда знает? — спросила я.

Он отрицательно качнул головой.

— А Хальдрим?

Снова молчание. Фрейвид долго смотрел на меня, потом похлопал ладонью по лавке рядом с собой.

— Сядь.

Я послушалась. Он повернулся ко мне всем корпусом, и в этом движении было столько усталой нежности, что у меня перехватило дыхание. Медленно, почти благоговейно, он поднял руку и провёл ладонью по воздуху вдоль моего лица — не касаясь кожи, но так близко, что я почувствовала тепло его пальцев. Словно обводил контур другого, давно ушедшего лица.

— Как же ты на неё похожа... — выдохнул он. Глаза, обычно суровые, вдруг наполнились такой неизбывной, светлой болью, что мне стало трудно дышать.

В этот миг передо мной сидел не завоеватель, не враг моего народа, не тот, кто разорял Волховию. Передо мной был просто мужчина, который всю жизнь носил в груди рану, не заживающую даже после десятилетий. Любовь — живая, мучительная, неистребимая — светилась в его взгляде, и на мгновение он будто помолодел. Морщины разгладились, плечи расправились, а в глазах появился огонь.

Я молчала, чувствуя, как в душе поднимается странное, щемящее тепло. Всё, что я знала о нём — ненависть, войны, кровь, страдания моего народа, — вдруг отступило. Остался только этот человек. Живой. Страдающий. Любящий.