— Беги, госпожа! — крикнул он мне.

Однако я не побежала. Вместо этого встала рядом с Ладвирой, держа меч обеими руками. Руки дрожали, но я не выпускала оружие. Белый волк тоже сражался отчаянно.

Битва в тесном пространстве была короткой и жестокой. Торстен зарубил ещё одного, но третий успел достать его копьём в бок. Торстен зарычал от боли, но продолжал сражаться.

И тогда в дверях появился Хальдрим.

Он был страшен. Белые волосы растрёпаны, лицо забрызгано кровью, глаза горели ледяным бешенством. Его топор обрушился на последнего врага с такой силой, что тот рухнул, не успев даже вскрикнуть.

Тишина упала внезапно, оглушительная после всего этого грохота.

Торстен тяжело опёрся о стену, зажимая рану. Кровь текла между пальцами.

— Конунг… — прохрипел он, криво усмехаясь сквозь боль. — Жена у тебя настоящая валькирия… Я видел, как она бросилась на них с мечом…

Хальдрим посмотрел на меня.

— Да, — ответил он, не отводя от меня глаз. — Боги не ошиблись, выбрав её для меня.

Я стояла, тяжело дыша, с окровавленным мечом в руках, и не знала, что ответить. Сердце всё ещё колотилось, как безумное.

Но в этот момент откуда-то с улицы донёсся отчаянный детский крик:

— Отец!!! Нет!

А следом — полный ужаса голос Рагнильды:

— Фрейвид!.. О, боги! Фрейвид!..

Я вырвалась из пристройки в стылую ночь — и на миг забыла, как дышать.

Посёлок, ещё несколько часов назад утопавший в смехе, песнях и медовом духе праздничных рогов, лежал передо мной разворошённой, изуродованной утробой. Снег, ещё днём белый и нарядный, словно вышитое узором полотно, теперь чернел проталинами крови и пеплом разбросанных костров. Длинный дом дымился — с одного боку обвалилась крыша, через прогорелые балки сочился рыжий, нездоровый свет. Где-то с глухим треском падали стропила. Тут и там, прямо в снегу, валялись тела — и нордары, и чужаки в тёмных плащах с медными пряжками, и обронённые рога, из которых ещё медленно вытекал недопитый эль, смешиваясь с кровью.

«Это не люди сделали, — мелькнуло у меня в голове. — Это не могли сделать люди. В главный праздник, в священный вечер, когда нордары снимают с себя оружие, чтобы пировать, как братья... Только демоны способны на такое. Только нелюди».

Но это были люди. Я уже видела их лица — тех, что лежали в снегу с открытыми ртами, точно так и не успев толком осознать, ради чего пришли. Огненные, рыжие гривы, спутанные кровью. Смуглая, обветренная кожа. Медные обручи на запястьях. Сомнений не было. Халийцы. Те самые южане. Их было немного. По всему видать — горстка, дюжина-две, не больше. И их всех перебили. Но эта горстка успела превратить целое селение в скотобойню.

В священный для нордаров вечер.

Впереди толпа сбилась гудящим, тёмным сгустком тел и факелов. Оттуда, из самого нутра этого сгустка, доносились отчаянные голоса — низкий, надломленный женский плач Рагнильды и тонкий, захлёбывающийся в собственных слезах детский крик.

Хальдрим обогнал меня в три шага. Он шёл сквозь толпу так, словно её не было вовсе: одно движение плеча — и крепкие, бывалые мужики расступались, как трава перед лезвием. Лицо его — белое от золы и тёмное от крови вперемешку — застыло в выражении, какого я ещё не видела. Не ярость. Не та его ледяная, привычная злость. Что-то другое — глубокое, почти детское, чего не должно быть у конунга на людях. Страх. Сын, который сейчас может потерять отца.

Я бежала за ним. Меня тоже не пускали — кто-то схватил за плечо, кто-то ругнулся, чужая рука попыталась оттолкнуть, но я уже не помнила себя.

— Пустите! — голос вырвался. — Пустите меня! Пропустите, я сказала!

Я расталкивала их локтями, плечом, всей своей небольшой ставшей вдруг злой и упрямой тяжестью, и они расступались — не столько от моей силы, сколько от того, что наконец узнавали в этой растрёпанной, забрызганной кровью женщине арвслин.

И вот я прорвалась.

Фрейвид лежал на руках у Рагнильды прямо на снегу — большой, тяжёлый, и от этого, наверное, ещё более жалкий. Голова его покоилась у неё на коленях. Рагнильда гладила его по щеке снова и снова, точно так можно отсрочить саму смерть, которая уже подбиралась к Фрйвиду. Улаф цеплялся за отцовский рукав обеими ручонками и захлёбывался рыданиями.

— Отец, ты ведь не умрёшь... Не умрёшь, отец...

Я опустилась на колени по другую сторону и, не глядя на Рагнильду, не спрашивая ни у кого позволения, потянулась к разорванной ране Фрейвида.

Над толпой пронёсся вздох.

— Что она делает?! — взвилась откуда-то сбоку Виндис, и в её голосе было искреннее, отлично разыгранное возмущение. — Кто-нибудь, позовите же жреца! Жреца сюда, скорее!

— Не трогай его! — Рагнильда схватила меня за запястье, и пальцы у неё были ледяные, тонкие, как у птицы. — Ты не понимаешь... ты только хуже сделаешь...

— Я не сделаю хуже, — я твёрдо высвободила руку. — Дайте мне осмотреть рану.

Не помню, что было в моём лице в эту минуту, но Рагнильда вдруг замерла. Её слёзы продолжали течь — крупные, неудержимые, — но руки она отняла.

— Хальдрим... — пробормотала она почему-то к нему, ища поддержки.

Конунг стоял над нами. Топор он уже опустил, но всё ещё не разжал пальцев на рукояти. Бровь у него была рассечена, и кровь медленно стекала по виску. Он смотрел на меня так, будто впервые в жизни видел.

— Пусть она осмотрит, — сказал Хальдрим коротко.

Я сдвинула в сторону разованную одежду. И увидела.

Рана была там, где я больше всего боялась её увидеть. Чуть ниже рёбер слева, у самого края живота. Колотая, глубокая — судя по форме, нанесена узким, длинным клинком. Кровь шла не толчками, не алым свежим фонтаном, как из вскрытой жилы, а ровно, тёмно, мерно — как дёготь сочится из перевёрнутой бочки. И от этого делалось ещё страшнее, чем если бы хлестало. Внутри что-то задето.

«Печень, — подумала я холодно и быстро, как когда-то умела думать в той, другой моей жизни. — Или край селезёнки. Если задета печень — это конец. Если только край селезёнки и брюшина — есть, есть шанс. Очень маленький. Но есть».

Один на миллион. А с учётом того, что здесь нет ни операционных, ни антибиотиков, ни опытного хирурга...

Фрейвид зашевелился, медленно поднял руку и положил её мне на запястье. Пальцы у него были горячие и липкие.

— Смотри-ка... — выдохнул он, и попытался улыбнуться кривым, побелевшим ртом. Тут же закашлялся, и на нижней губе выступила красноватая пенка. — Сынок... а ты знал, что у тебя жена ещё и знахарка?

— Я сегодня много нового узнал о своей жене, отец, — глухо Ответил Хальдрим.

Я подняла на него глаза.

В ледяных, привычно-надменных глазах конунга было что-то совсем другое. Не ненависть. Не насмешка. Не та собственническая, тёмная страсть, с которой он валил меня на меха не так давно в спальне. Что-то ровное, серьёзное. Что-то взрослое. Будто за прошедший час — между обрушенной крышей, отрубленной головой и материнским плачем над отцом — он наконец-то посмотрел на меня по-настоящему.

Я первой отвела взгляд. У меня не было времени на это сейчас.

— Его нельзя оставлять здесь, — я повернулась к Хальдриму и сразу же — к Торстену, который, прихрамывая и зажимая бок, протиснулся ближе. — В дом. В тёплое, закрытое помещение. Нужно раздеть. Воду горячую и чистую — много. Чистое полотно — рвите хоть рубахи, хоть простыни, лишь бы было чистое. Нож острый и огонь. Иглы, если есть, любые — хоть для шкур, хоть для шитья. Кто-нибудь, бегите.

Никто не двинулся. Они смотрели на меня — нордары, обветренные, плечистые, привыкшие сами решать, кого слушать и где гнуться. И вот теперь они смотрели на меня и не двигались.

— Делайте, как она сказала, — рявкнул Хальдрим. И от этого рыка вздрогнули, кажется, даже стропила.

Тут же кто-то понёсся за водой, кто-то — за полотном. Хальдрим и Торстен подхватили Фрейвида с двух сторон — осторожно, бережно, как несут не мужа и не воина, а младенца, — и понесли. Я шла рядом, придерживая безвольно мотавшуюся руку конунга, и приговаривала какие-то глупости — «потерпите, ещё чуть-чуть, сейчас, сейчас», — как будто это могло помочь, как будто слова что-то значили.