Я не вздрогнула. И не возразила сразу — я слишком хорошо понимала, в каком состоянии говорящая. Но что-то во мне внутренне выпрямилось.

— Почему вы так думаете, Рагнильда? Что она такого плохого сделала?

Рагнильда сжала челюсти. Я видела, как у неё на скуле прошла тонкая дрожь.

— Да ничего, — наконец сказала она. — Ничего особенного. Не сделала ничего хорошего. Ну и плохого, наверное, тоже. — Она замолчала, подбирая слова. — Просто Фрейвид её совсем не знал. Никогда не знал. Видел в ней то, чего в ней не было. Сочинил себе её — и носил всю жизнь, как меч на поясе.

В этот момент Улаф высунулся из-под её локтя.

Глаза у него были огромные, испуганные. Он смотрел на Исульфа, который как раз приподнял голову, навострил уши и медленно потянулся носом к мальчику. Волк не показывал зубов. И уши не прижимал. Просто принюхивался, как принюхиваются крупные собаки, которым любопытно. Хвост лежал ровно.

Улаф пискнул и забился за спину матери, в её чёрную накидку.

— Не бойся, маленький, — ласково проговорила я. — Не бойся, Улаф. Исульф добрый. Он очень добрый. Он только нюхает. Он так знакомится. У них это вместо приветствия.

Из-под чёрного крыла Рагнильды показалась одна испуганная щека и один большой глаз.

— Хочешь его погладить? — спросила я.

Улаф долго думал. Потом медленно, медленно кивнул.

— Дай мне руку, — я протянула свою. — Вот так. Сюда. Видишь? Гладь по шерсти. Только по шерсти, обязательно. Против — нельзя, ему неприятно. Гладишь сверху вниз. Вот так.

Улаф осторожно вытянул маленькую ручонку из-под накидки. Я подвела её к голове Исульфа. Волк не шелохнулся. Детская ладошка коснулась белой шерсти. И — поразительно — Улаф вдруг улыбнулся. Чуть-чуть. Уголками рта. Это было первое его шевеление лица, не похожее на горе, за все эти дни.

Он погладил волка. Один раз. Второй. Третий. Исульф прикрыл глаза.

— Не трогай это животное, — голос Рагнильды резанул воздух.

Я подняла на неё глаза. Она смотрела на сына холодно, почти зло.

— Не трогай его, Улаф. — Рагнильда сняла руку мальчика с волчьей головы. — Это дикий зверь. Дикий зверь не может быть ручным. Никогда не может.

— Рагнильда, — Я заговорила тихо, чтобы не задеть, — даже дикий зверь умеет любить. Даже он умеет доверять. Если к нему относиться хорошо.

Она посмотрела на меня.

— Сколько ни относись к дикому волку хорошо, как ни стараяйся, — медленно сказала Рагнильда, — он так и останется диким.

В её глазах было что-то такое усталое, такое выстраданное, что я сразу поняла — мы сейчас говорим не про волка.

Я не ответила.

Мы обе посмотрели на огонь. Улаф тихо высвободил руку и снова — украдкой, чтобы мать не видела, — погладил Исульфа по уху. Я заметила, но виду не подала.

Через какое-то время в стороне послышались шаги, и я подняла голову. По длинному дому шёл Хальдрим. На нём была тёмная рубаха и серый пояс. Бровь над глазом, рассечённая в кровавую ночь, начала уже заживать узким розовым швом.

Он остановился в нескольких шагах. Посмотрел на нас. И коротко, без слов, кивнул мне в сторону.

Я поднялась.

— Рагнильда. — Я тронула её плечо — лёгким, осторожным движением. — Если что — я рядом. Слышите? Если понадоблюсь.

Она не ответила.

Я пошла к Хальдриму. Исульф мгновенно поднялся и поплёлся за мной, как телохранитель.

Мы вышли с Хальдримом во двор. Снег скрипел под нашими сапогами. Где-то возле кузни звенело железо. Двое мальчишек тащили вязанку хвороста — мой Исульф их немного напугал, и они шарахнулись, обходя его широкой дугой.

— Как она? — тихо спросил Хальдрим.

— Плохо, — честно сказала я. — Очень плохо.

Он угрюмо кивнул.

Мы прошли в молчании немного — мимо открытой кузни, мимо длинного навеса, под которым сушились свежеструганые тёс. На повороте Хальдрим заговорил сам.

— Нам надо выдвигаться. — Он смотрел перед собой. — Если мы хотим успеть в Волховию — выдвигаться надо сейчас. Не завтра. Сейчас. Перевал держится последние дни. Ещё немного — и зима его запечатает наглухо. До весны не пройдём. Добираться морем слишком долго. А действовать нужно как модно скорее.

Я кивнула — но не потому, что согласилась во всём.

— Ты прав, что времени мало. И прав, что перевал скоро закроется. Но идти самим — я по-прежнему не согласна, Хальдрим.

Он коротко глянул на меня. Не сердито — устало.

— Опять начинаем?

— Опять, — я сттойко выдержала его взгляд. — Пусть туда мы доберёмся быстро. А обратно? Не факт, что сумеем вовремя возвратиться. И всё это врея эти земли будут без конунга? Это самоубийство, Хальдрим. Ухрен непременно узнает и непременно ударит в самый уязвимый момент. Он уже показал свои методы. Благородство у него не в чести. Мы должны остаться тут, а в Волховию оправить посланника.

— И сидеть ждать в безызвестности будет лучше?

— Это будет правильнее, — произнесла твёрдо. — Гонец дойдёт до Лясовицы за одну-две ночи. Мой отец, прочитав моё письмо, отправит дружину.

— Что, если они тоже не успеют пройти перевал?

— Успеют. Должны успеть. А мы тем временем будем здесь, на месте, готовиться. Укреплять стены. Поднимать людей.

— А если письмо до него не дойдёт?

— Дойдёт.

— А если он его прочитает — и не поверит? — Хальдрим остановился. — А если он подумает, что это я тебя заставил? Что ты пишешь под ножом? Гайлина, я тебе скажу прямо: я бы на его месте именно так и подумал. Я бы на месте Ярвина Беловежа никогда не поверил, что дочь, которую выкрали из дома, пишет от чистого сердца «папа, помоги моему мужу». Я бы решил, что меня заманивают в ловушку.

— Я предусмотрю это в письме.

— Каким образом?

— Я знаю своего отца. Я знаю, что в нашей семье есть такого, чего никто, кроме нас, знать не может. Я напишу так, что он поймёт: это пишу я. Я сама. По своей воле. Без принуждения.

Он смотрел на меня. И в его лице я видела старое, ещё не до конца отжившее недоверие — то самое, которое было его сутью все прошедшие долгие годы. И одновременно — то новое, что родилось между нами четыре дня назад.

— Хальдрим, — я сделала шаг ближе, — поверь мне.

— Гайлина…

— Поверь мне, — повторила упрямо и посмотрела ему прямо в лицо. — Просто поверь. Это всё, о чём я тебя прошу.

Долгая пауза. Хальдрим отвёл глаза. Опустил голову. Я видела, как у него ходят желваки — он держит самого себя в кулаке.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Хорошо. Будь по-твоему, Гайлина Беловеж.

Он поднял на меня глаза. И этот взгляд был совсем не тот, каким он смотрел на меня в первые недели. Это был мягкий взгляд. Очень мягкий — для него. С каким-то непонятным мне ещё оттенком в самой глубине.

Я не сразу нашла, что ответить.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он отвернулся первым.

— Идём. — Он мотнул головой в сторону длинного дома. — Я тебе кое-что покажу.

— Что?

— Увидишь.

Я почему-то ожидала, что Хальдрим отведёт меня к нашим прежним покоям — туда, где четыре дня назад в кровле зияла дыра. Но он прошёл мимо, дальше по галерее, и остановился у новой, недавно навешенной двери. Дерево было ещё совсем светлое — пахло свежей сосной.

Хальдрим толкнул дверь.

— Прошу.

Я вошла.

И застыла на пороге.

Это были не наши прежние покои. Это была другая комната. Просторнее. С новой, недавно вставленной деревянной решёткой на окне — у нордаров стёкол в окнах не бывает, ставят либо ставни, либо такие вот узорные деревянные решётки, которые пропускают свет. На полу — новая тёплая медвежья шкура. Сундуки — два, у дальней стены — со свежей оковкой. Очаг — небольшой, с каменным выложенным основанием.

И — кровать.

Я её увидела сразу.

Это была высокая кровать. Высокая, как делают в Волховии. У нордаров кровати низкие — почти полу-лежанки, накрытые шкурами и заваленные мехами. А эта стояла на резных столбиках, с высоким изголовьем — таким, чтобы можно было сесть, опершись на подушки. И на ней были не одни звериные шкуры, а ещё и плотное домотканое покрывало, в синюю и тёмно-красную клетку — такое, какое плетут волховийцы, и которое я ни разу не видела в этом доме.