Затем поднял руку.

И на этом закончилось всё, что в этой битве могло быть честным.

Двое халийских лучников за щитом резко натянули свои короткие луки.

— Хальдрим!.. — выдохнула я.

И в ту же секунду к нам полетели стрелы.

Хальдрим одним рывком закрыл меня собой, развернув свой щит так, что я оказалась за его спиной. Первая стрела ударила в дерево щита глухим, тупым звуком. Вторая — на ту же ноту, но прямо в широкое тяжёлое окованное навершие. Третью я не услышала — я услышала только короткий, сдавленный вскрик, оглянулась назад, и увидела, как Аскель, который десять минут назад просил меня отойти от стены, медленно сполз по бревну, держась за горло.

Стрела ушла ему в шею над кольчугой. Кровь у него била тонкой струёй между пальцев.

— Лучники, прикройте! — рявкнул Хальдрим над моей головой, и в эту же секунду — над нами, над башней, над всей линией ворот — рванул в ответ наш свист, и наши стрелы полетели в сторону халийцев. — Бьёрн, по их лучникам! Стреляй по их лучникам!

— Уже, конунг!

Хальдрим, не выпрямляясь, толкнул меня в спину к лестнице.

— Гайлина. Вниз. К Торстену. Немедленно.

Я не стала спорить. У меня в висках стучало так, что я не слышала ничего, кроме биения собственной крови. Нащупала ногами перекладину. Полетела вниз, едва не свалившись с предпоследней. Уже на земле обернулась и увидела, как Хальдрим, всё так же с поднятым щитом, медленно отступает следом, прикрывая меня сверху, и как ему в щит одна за другой бьются чёрные стрелы и вязнут в толстом дереве.

— Внутрь! Все внутрь! — заревел Торстен внизу. — Закрыть створки! Засовы!

Я скользнула под падающей тенью одного из створов, обернулась и в самом последнем зазоре, ещё прежде, чем створки сошлись, увидела одно.

Я увидела, как там, внизу, Урхен дал какой-то знак.

И халийцы пошли.

У некоторых на плечах были длинные деревянные лестницы. Они подготовились. Они знали, что их ждёт. Несколько групп несли узкие, длинные, окованные железом тараны. И ещё — и вот это было хуже всего — некоторые из них шли прямо к тем двум местам в нашем частоколе, которые мы знали как самые слабые. Они шли к ним не наугад. Они шли так, как будто им показали на пальцах.

А им и показали.

Брегард... У него были эти восемь дней — все эти восемь дней он работал рядом с нами, помогал поднимать частокол. Он знал каждое бревно. Он знал каждое слабое место.

— Боги... — пробормотала я сама себе. — Боги, помогите...

— Госпожа! — Торстен подхватил меня под локоть. — В укрытие. Идёмте.

— Никуда я не иду.

— Госпожа…

— Я сказала — никуда. — Я вырвала локоть. — Дай мне оружие, Торстен. Топор, меч — неважно, что есть.

— Госпожа, конунг приказал…

— Конунг разберётся, когда мы выживем, что у меня в руке было. А пока — дай мне оружие. Немедленно.

Торстен молча оглянулся, шагнул к одной из стоек, у которой ровными рядами лежали запасные клинки и топоры, и снял оттуда короткий, на узкой рукояти, ручной топорик, очень похожий на тот, которым учил меня орудовать Хальдрим.

Я приняла его. Он лёг в ладонь, как будто всегда там лежал.

— Спасибо, Торстен.

— Только не лезь вперёд, госпожа. Прошу тебя. Обещай, что ты будешь у меня за плечом. Хорошо?

— Хорошо, — соврала я.

И в этот же миг с правого края частокола раздался треск. Тяжёлый, протяжный треск разрывающегося под напором тарана дерева.

Халийцы вошли в Тундгард.

Самое страшное в настоящем бою — это то, что в нём не происходит ничего из того, что ты себе представлял, когда читал о бое или видел в кино.

В нём, во-первых, удивительно сразу делается темно. Снег идёт стеной, дым от подожжённых факелов смешивается с дымом подожжённой кем-то соломы у конюшен, и солнце — то самое, которое только-только начало восходить серым ободком, — никуда не девается, но его будто бы нет. В этой полутьме у тебя пропадает всё — все ориентиры, все цвета, всё понимание. Ты на самом деле никого не узнаёшь. Ты видишь только тёмные сгустки и иногда — короткое, ярко-белое мигание клинка. Остаётся только инстинкт — выжить. Просто выжить. Любой ценой.

Во-вторых, в нём удивительно громко. Я не думала, что от криков может быть так громко. И не от воинских криков — а от криков женщин и стариков, которые отступают со двора в дома. И от воя халийских труб. И от глухих ударов металла о металл — этот звук я никогда в жизни не забуду. Он совсем не такой, как в той другой моей жизни в фильмах. Он гораздо более тупой. Гораздо более тяжёлый. Как удар каменной плиты по большой пустой бочке.

И в-третьих, в нём время идёт по-другому. Я не могу сейчас сказать, сколько длилось то, что я сейчас попытаюсь описать. Мне кажется — час. А по правде, может быть, это длилось и десять минут, и три часа, я не знаю.

Помню, как Торстен крикнул: «Налево, налево, госпожа, налево!» — и я бросилась налево, и в эту же секунду в то место, где я только что стояла, ткнули копьём. Я обернулась — на меня шёл высокий человек с рыжей бородой и узкими, как два разреза, глазами, и я успела взмахнуть топором так, как меня учили, — всем корпусом, а не рукой, — и попала ему в грудь. Я почувствовала, как под моими руками чавкнуло железо в кости. Меня едва не вырвало. Я выдернула топор и отбежала. Человек упал.

Я помню, как мимо меня пролетел Исульф, и как он сходу взял за горло того, кто стоял у мечника, бившегося с Торстеном. Я видела, как из-под его челюстей хлынуло тёмное.

Помню, как женщина тащила за собой по снегу маленькую светловолосую девочку. И как у самого колодца у этой женщины подломились ноги. Я подбежала, схватила её сразу с двух плеч, потянула на себя. И тут же, в наклоне, увидела — у неё в спине, между лопаток, тторчит длинное чёрное оперение.

Девочка смотрела на меня снизу вверх и не плакала. Совсем не плакала. У детей у нордаров оказалось редкое, страшное свойство — они почти не плакали, когда страшнее всего.

— Беги, — сказала я ей. — Беги. Туда. В тот дом. Видишь его? Беги.

И она побежала. И я не знаю, добежала ли.

Я помню, как у самой длинной стены столкнулась с Хальдримом. Он был весь в чужой крови — рубаха разорвана, на щеке свежая ссадина, в глазах — что-то такое, чего я раньше у него не видела никогда: совсем не ярость, совсем не страх. Что-то ровное и страшное. Так смотрит человек, который понимает, что времени у него больше нет, и что задумываться о собственной смерти ему сейчас не положено.

— Гайлина! — Он схватил меня за плечо. — Я же тебе сказал! В укрытие!

— Я уже там была! — соврала я. — Я только что вышла...

— Гайлина!

— Хальдрим, у нас на это нет времени! — Я отвела руку. — Ты бьёшься. И я останусь с тобой. Это не обсуждается.

Он секунду смотрел на меня. Потом — резко мотнул головой — то ли согласия, то ли отчаяния — и крутанулся обратно к набегающему на него халийцу.

Я остановилась за его спиной — близко, чтобы он мог меня видеть боковым зрением — и подняла свой топор. Никогда в жизни мне не было так одновременно страшно и спокойно, как в этот миг. Видимо, всё-таки телу не очень важно, что у него внутри: древние нордарские и волховийские крови или душа из совсем другого мира. Тело знает, что делает, когда от этого зависит, останется ли оно живым.

В какой-то момент мы все оказались прижаты к большому дому. У Торстена под глазом надувался синяк такой плотный, что я даже не понимала, как он ещё открывает глаз. Один из людей Энвальда — молодой парень с короткой бородкой, имени которого я даже не знала, — стоял рядом со мной и плакал. Не от страха. Он плакал, потому что у него на руках только что умер его старший брат.

Я помню, как Хальдрим, наклонившись над одним из своих убитых, тихо сказал — себе, не нам:

— Боги.

И я поняла, что он впервые в этом бою позволил себе одно слово, обращённое не к чужой смерти, а к своей.

Урхен уже праздновал. Он медленно входил в наши главные ворота во главе своих, верхом, и его медно-рыжая коса, выскользнувшая из-под шлема, была видна сквозь снег. Он улыбался. У него была улыбка победителя.