— Вы говорите о моей матери? — прошептала я. — Об Астрильде?..

— Да, — выдохнул Фрейвид, и в этом коротком слове было столько тоски, что у меня защипало в глазах. — Моя Астрильда... Если бы ты только знала, как я по ней скучаю.

Он замолчал, тяжело дыша. Плечи его снова опустились, и передо мной вновь оказался старый, больной воин, которого болезнь уже почти сломала.

— А вы уверены... — начала я осторожно, — что мой отец действительно совершил то, в чём его обвиняют? Что он украл её, обесчестил, насильно сделал своей женой?

Фрейвид долго молчал. Потом тяжело вздохнул, и этот вздох вышел из самых глубин его измученной груди.

— Некоторые вещи мы так никогда и не узнаем до конца, — проговорил он наконец. — Сколько ни старайся. Иногда кажется, что знаешь правду. А потом... сомневаешься. Но есть события, которые предопределены богами. Люди лишь исполняют их волю. Мы с Астрильдой... мы не могли остаться вместе. И, возможно, именно для того, чтобы появилась ты. Чтобы ты стала женой Хальдрима. Чтобы именно вы двое...

Он посмотрел на меня так, словно видел не только меня, но и что-то за моей спиной — нити судьбы, сплетённые богами.

— Так должно было случиться, Гайлина. Так было завещано, понимаешь? Вы с Хальдримом должны совершить то, ради чего родились. Даже если сейчас сами этого не видите. Поверь старику.

Я хотела возразить, хотела сказать, что Хальдрим меня ненавидит, что между нами пропасть, полная крови и обид. Но посмотрела в его глаза — и промолчала. В них была такая убеждённость, такая древняя, почти священная вера, что слова застряли в горле.

Я стояла, обхватив себя руками, и чувствовала, как холод пробирается под рубаху, под кожу, глубже — в самое сердце. Я чувствовала: Фрейвиду тоже даётся этот разговор нелегко. Но в конце концов я не могла просто молча согласиться.

— В ваших словах много мудрости, правитель. Но боюсь, эта мудрость пришла к вам не за один день. Ведь правда так? Так что Хальдиму до вашего уровня ещё расти и расти.

Я отвернулась, обняла себя крепче, будто пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу. Холод обжигал щёки, но настоящий мороз был глубже — в груди, где билось измученное сердце.

— То, что между нами сейчас… — продолжила я тише, почти шёпотом, — едва ли можно назвать прочным союзом. Мы с вашим сыном… мы словно два клинка, заточенные друг против друга. Один неверный шаг — и кровь. И я не знаю, как это изменить. Не знаю, хочу ли.

Фрейвид молчал. Я чувствовала его взгляд на своём затылке — тяжёлый, пронизывающий. Потом услышала, как он тяжело поднялся. Шорох одежды, скрип лавки. Его шаги — медленные, но уверенные. Большая, мозолистая ладонь легла мне на плечо. Тепло от неё пробилось даже сквозь ткань.

Я обернулась. Он стоял совсем близко. Лицо его, изборождённое шрамами и годами, было полно печали и смирения. Но глаза… в глазах была та самая боль, которую он старался скрыть.

— У вас обоих, дитя моё, нет выбора, — сказал Фрейвид с такой внутренней силой, что слова эти прозвучали почти как клятва. — Вам обоим придётся повзрослеть. И да, ты права. Моя мудрость копилась годами. Росла на ошибках. На моих собственных ошибках. Но я прошу вас довериться уже моему опыту. Чтобы не повторять мой путь, а сразу начать строить новое будущее.

Я почувствовала, как в груди поднимается волна — горячая, злая, отчаянная. Хотела вырваться, отойти, но его рука на плече держала крепко.

— Может быть, вам стоит всё это сказать вашему сыну, а не мне? — вырвалось у меня с горечью. — Что я могу решить? Я — всего лишь женщина, которую он презирает. Которую он едва терпит в своём доме.

Фрейвид покачал головой. Улыбнулся — снисходительно, но без насмешки. Как смотрят на упрямого ребёнка, который ещё не понимает всей глубины слов взрослых.

— Не я должен его поучать. Дни моего поучения сына закончились. Сегодня я преподал ему последний урок — как отец и как правитель.

Я попыталась отстраниться, но он не пустил. Глаза его горели неугасимым огнём.

— Слушаться он должен тебя, Гайлина.

Я едва не рассмеялась — горько, зло, устало.

— С чего вы это взяли? — вырвалось у меня. — Да если уж на то пошло, Хальдрим ненавидит меня. И вам об этом прекрасно известно.

Фрейвид не отвёл взгляда. Он смотрел так, будто видел меня насквозь — до самой сути.

— Есть два сорта ненависти, дитя, — произнёс он медленно. — Одна рождает пепел и равнодушие. А другая… другая рождает самую сильную любовь. Хальдрим ненавидит тебя второй ненавистью.

Я не сдержала усмешку:

— Не понимаю, с чего вы это взяли.

— Вижу, — просто ответил он. — Мудростью своей вижу. И сердцем.

Я отвернулась, тряхнула головой, пытаясь прогнать этот тяжёлый, удушающий туман в висках. Голова пульсировала, мысли путались. Хотелось схватиться за неё, закричать, просто убежать от всего этого безумия.

— Я не понимаю, чего вы хотите от меня, правитель, — произнесла я почти жалобно. — Правда, не понимаю…

Фрейвид преградил мне путь, когда я попыталась шагнуть к двери. Его огромная ладонь снова легла мне на плечо.

— Всё очень просто. Сделай так, чтобы Хальдрим доверял тебе и твоему отцу безраздельно.

Я замерла. Сердце ухнуло.

— Вы просите о невозможном, — выдохнула я. — Да и зачем мне это? Если уж на то пошло, зачем мне уговаривать мужчину, который не желает меня видеть, доверять мне… раз уж я сама не очень доверяю ему?

Фрейвид смотрел на меня долго. Потом сказал — тихо, но с такой весомостью, что слова эти легли на плечи, как тяжёлая кольчуга:

— Потому что такова ваша судьба.

Я хотела возразить, но он продолжил, не дав вставить и слова:

— У наших земель появился новый общий враг, Гайлина. И противостоять этому врагу нам придётся всем вместе. Сообща. Чтобы выжить. Понимаешь меня? Теперь ты меня понимаешь?

Он смотрел на меня так, будто от моего ответа зависело всё. И в этот миг я поняла: это уже не просто разговор отца с невесткой. Это был разговор правителя с той, кому суждено стать частью будущего Севера.

Я молчала. Сердце колотилось тяжело и гулко. А за стенами по-прежнему гремело празднество Зимних Ночей — шумное, яростное, живое. Словно весь мир продолжал жить, не ведая, что в этой маленькой комнате сейчас решалось нечто гораздо большее, чем судьба одной женщины и одного мужчины.

Я сидела в покоях арвинга — теперь уже конунга — на краю широкой кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Огонь в очаге потрескивал робко, будто боялся нарушить тяжёлую тишину, которая окутала меня после разговора с Фрейвидом. Слова старого правителя всё ещё звучали в голове, словно эхо в глубоких северных фьордах — тяжёлые, весомые, пропитанные горечью прожитых лет и той мудростью, что приходит только через боль и потери.

В его словах действительно было много мудрости. Я видела, как тяжело ему давался каждый вздох, как он боролся с кашлем и собственной немощью, но всё равно нашёл силы отречься от власти вовремя. Не стал цепляться за трон, изображая из себя непобедимого вождя. Не стал рисковать народом ради собственной гордости. Это было… достойно уважения. Даже от человека, которого я ещё вчера считала одним из главных виновников всех бед Волховии.

Но принять его правду целиком было слишком тяжело.

«У вас обоих нет выбора… Вам придётся повзрослеть…»

Я тихо фыркнула и уткнулась лбом в колени.

Повзрослеть. Как будто я — наивная девчонка, а не женщина, которая уже умерла однажды и получила вторую жизнь в теле чужой наследницы. Как будто между мной и Хальдримом возможно хоть какое-то согласие, а не эта вечная, выматывающая война взглядов, слов и ударов под дых.

— Мудрость, значит… — пробормотала я себе под нос. — Хальдрим и мудрость — понятия несовместимые...

Голос мой прозвучал глухо в пустой комнате. Я знала, что говорю несправедливо. Знала, что Фрейвид не заслужил, чтобы я говорила гадости о его сыне прямо ему в лицо. Но и молчать, кивая на каждое его слово, тоже не могла. Слишком свежи были воспоминания о ледяных глазах Хальдрима, о его руках, прижимающих меня к стене, о том, как он едва не сломал меня — и как я едва не вонзила ему кинжал в горло.