Он коротко усмехнулся.

— А потом приехал твой отец, Гайлина. И забрал Астрильду.

Я хотела что-то сказать — и не стала.

— И всё. Всё. Всё закончилось. Тот отец, которого я ненадолго увидел, — закончился. Хальдрим Стормольф просто сошёл с ума на какое-то время. Он пил, бил людей без причины. Мог ночью встать и пойти зарубить лошадь, которая ему чем-то не понравилась. Он стал жестоким. И каждый день срывал зло на ком только мог. И больше всего ему почему-то нравилось срывать зло на мне.

— А Виндору? — тихо спросила я. — Виндору тоже доставалось?

— И Виндору, — он покачал головой. — Доставалось. Но не так. Виндор был старший. Виндор был ловкий, сильный, плечистый — даже мальчишкой видно было, что из него получится воин. Отец на него возлагал всё. Всю свою надежду, всю гордость, всё своё «у меня будет наследник, который продолжит мой род и моё имя». Виндор был для него — будущее. А я был — помеха.

— Хальдрим…

Он не дал мне договорить.

— Я был младше. Я много болел в детстве — никто не верил, что я доживу до пяти зим. Я был привязан к матери. Я любил её, Гайлина. Я очень её любил, — он опустил голову. — Когда она умерла, мне было пять. Может, четыре. Я плохо помню. Помню только, что очень плакал. Не понимал, куда она делась. Мне говорили — она ушла к Верховному, она оттуда смотрит, не плачь. А я плакал, — Хальдрим замолчал. Потом, спустя пару минут продолжил: — Отец меня бил за это. За то, что я плачу. Называл слабаком. И тряпкой. Говорил, что мужчина не плачет по бабе, пусть даже эта баба — его мать. И что от меня не будет толку. И что лучше бы я подох с ней вместе.

У меня перехватило дыхание. Я долго не могла ничего сказать. И когда сказала — голос звучал тихо, ровно, почти бесцветно. Потому что иначе бы он сорвался.

— Хальдрим... Тебе было пять... Любой ребёнок будет плакать. Любой. Это нормально. Это естественно. Отец, который бьёт за это пятилетнего сына… — Я не договорила. Слов не было.

В эту минуту у меня внутри что-то перевернулось. Прежде ещё держалась за свою старую картинку Фрейвида: пусть жёсткий, пусть суровый с виду, но всё-таки мудрый старик. А сейчас этот образ противопоставился совершенно другому, который упорно не желал укладываться в голове: пьяный мужик, бьющий пятилетнего сына за то, что тот горюет по умершей матери, — и оба эти образа оказались одним и тем же человеком. От этого мне сделалось тошно.

Я очень постаралась сдержаться и рассуждать трезво.

— Прости, Хальдрим, — пробормотала потерянно. — Я не знала всего этого. Я верю тебе, конечно, верю.. Но… Я видела, как Фрейвид относился к маленькому Улафу. Никогда не видела, чтобы он на него повышал голос. Чтобы ударил. Чтобы пристыдил. Это как будто другой Фрейвид. Совсем другой...

— Конечно, другой, — Хальдрим усмехнулся. — Улаф родился, когда отец уже начал сильно сдавать. У них с Рагнильдой долго не было детей. Очень долго. Они поженились почти сразу после того, как он потерял Астрильду. Но к старшим сыновьям у него были одни требования. К младшему — никаких. Просто живи и расти.

— К Улафу ты ревновал? — осторожно спросила я.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Иногда. Немного. Потому что Улафу досталось то, чего нам с Виндором не досталось ссовсем. Но Улаф маленький. Он ни в чём не виноват. Я его люблю.

— Знаю, что любишь.

И опять стало тихо. Костёр доедал последние сучья. Хальдрим, не глядя, подкинул новых, из небольшой кучки, заготовленной кем-то у плиты.

Я тем временем попыталась собрать в голове всё, что услышала.

«Он не врёт, — поняла очень отчётливо. — Это всё правда, так и было».

И — что было ещё важнее: я наконец поняла одну вещь, которая всё это время висела в воздухе и которую никак не могла объяснить. Когда разговаривала с Фрейвидом перед его смертью, меня не покидало ощущение, что он чувствует себя виноватым перед сыном. Не за политику. Не за войну. За что-то очень личное. Я не могла понять, за что. А теперь поняла.

— Хальдрим, — я повернулась к нему. — Твой отец просил у тебя прощения. Сегодня, перед смертью. Помнишь? Я теперь понимаю, за что. Ему было стыдно. Он сожалел...

— Поздно.

— Поздно, да. Но он расскаялся...

— Легко болтать, когда ты уже одной ногой у Верховного.

— Может быть, — я подумала, как лучше сформулировать. — Конечно, я мало его знала. Не могу собрать о нём полную картину. Но всё-таки скажу одну вещь, и ты меня выслушай. Я глубоко уверена, что он тебя любил, Хальдрим. А ещё уверена, что он в тебя верил, потому и передал тебе власть.

— Он передал мне власть, потому что ему некому было больше передавать. Виндор погиб. Улаф мал.

— Не думаю, что это так.

— Да что ты вообще можешь об этом думать?

— Я могу думать о том, что видела своими глазами, — перебила Халдрима и посмотрела ему в лицо прямо. — Я видела, как он на тебя смотрел. Видела, как назвал тебя сыном — не «преемник», не «арвинг», а сыном. Видела, как он обращался к тебе сегодня, когда умирал. И я думаю, что он сожалел. Правда сожалел. Что раньше не разглядел в тебе того, что разглядел в самом конце.

Хальдрим смотрел на огонь. Потом тяжело сглотнул.

И вдруг сделал то, чего я от него не ожидала: провёл ладонью по лицу — раз, второй, — и я поняла, что он стирает слёзы. Я отвернулась к огню, чтобы не смущать его.

Костёр трещал. Где-то очень далеко нордарские женщины тянули свой низкий, гудящий плач.

Когда я снова повернулась, Хальдрим уже встал. Он мерил маленькую поляну перед святилищем шагами, туда-обратно, опустив голову. Это было хорошо. Это значило, что он начинает думать, а не только утопать в эмоциях.

— И всё равно, — наконец сказал он, не глядя на меня, — он мне ничего не рассказал.

— О Халии?

— О Халии. Об Урхене Свиртейне. О том, что давно с ним переговаривается. О том, что нам всем грозит опасность. Он сделал так, что я стою сегодня посреди этого пожарища, не понимая, откуда оно вообще взялось.

Я медленно встала с земли, чтобы быть с ним вровень. И сделала шаг ближе. И ещё.

— Хальдрим. Я с тобой согласна. Он должен был тебе сказать. Это его ошибка. Очень тяжёлая. И это он тоже признал. И я думаю, что таким людям, как Фрейвид, говорить «прости» очень тяжело, понимаешь? Им легче выпить чашу с ядом, чем выговорить это слово. А он его выговорил. Тебе. Перед смертью. При мне.

Хальдрим резко остановился. Сжал и разжал кулаки.

Я подошла к нему ещё на шаг.

— Я думаю, — проговорила тихо, — он скрыл от тебя эту историю не потому, что считал тебя слабым. А потому, что заботился о тебе как о сыне. Понимаешь, как это устроено? Для родителей мы всегда дети. Всегда. И он хотел сам, своими руками, разгрести это всё. Принять на себя самый тяжёлый удар. Договориться с Ярвином, скрепить союз, спрятать тебя за этим союзом, а Урхена встретить лично — сам. Чтобы тебе досталось как можно меньше. Это глупо. Это неправильно. Но это любовь, Хальдрим. Криво устроенная — но любовь.

Хальдрим снова никак не прореагировал.

— И ещё, — я перевела дыхание. — Брак этот наш — он, конечно, был задуман как политика. Конечно. Но и тут Фрейвид хотел защитить. Он хотел, чтобы у тебя за спиной стояла Волховия. Чтобы Хальдрим Стормольф сам не остался один против Урхена. Он смотрел в будущее, а не в прошлое. На самом деле смотрел.

— Ты как будто его оправдываешь.

— Я его не оправдываю. Он много чего страшного сделал — особенно с тобой. И я этого не забуду. Тем не менее, не вижу смысла превращать его сейчас в одного только зверя, Хальдрим. Он был и тем, и другим. Все мы такие. В каждом из нас есть и добро, и зло.

Хальдрим обернулся и посмотрел на меня. Теперь в его глазах показалось что-то новое. Не злость. Не горечь. Что-то близкое к удивлению. Будто он только что увидел, что у его жены есть голова на плечах, и эта голова устроена прочнее, чем он думал.

Я набрала воздуха и сказала самое главное: