Ритм становился всё быстрее. Барабанщик увлёкся, свирельщик подхватил, кто-то ещё стал подпевать. Хальдрим закружил меня — раз, второй, — и я задохнулась от того, как стремительно поплыли передо мной стены, лица, очаги, светильники. И на одном из этих стремительных оборотов нога моя зацепилась за край собственной юбки.

Я тонко вскрикнула — и подалась вперёд, теряя равновесие. А в следующее мгновение я оказалась уже в руках конунга.

Хальдрим поймал меня так быстро и так уверенно, что я даже не успела по-настоящему испугаться. Его рука легла мне на спину, обхватив одним движением. Другой рукой он удержал мою кисть, в которой моя ладонь так и не выскользнула из его пальцев. И вышло, что я оказалась прижатой к нему — лицом к его плечу, грудью к его груди, дыша одним с ним дыханием, — и наши лица были так близко, что между ними оставались считанные дюймы.

Я подняла на него глаза. Для меня в эту секунду зал, кружение, шум — всё остановилось. Остался только Хальдрим. Только его дыхание. Только его глаза — потемневшие, чуть прищуренные, и в них стояло то самое, что я уже видела вчера в наших покоях, и что сегодня было ещё ясней, и ещё страшней, и ещё прекрасней.

И мне нестерпимо захотелось его поцеловать.

Не потому, что у меня помутился разум. Не потому, что меня к нему толкало моё одиночество, или страх неизвестности, или хмельной мёд, который я тоже всё-таки выпила — всего полрога, но и этого, видимо, оказалось достаточно. А потому что я самым простым и неизбежным образом этого хотела. Так, как, наверное, и положено женщине хотеть мужчину, которого она признала за своего, и не отдала бы его теперь обратно никому ни за какие сокровища обоих наших миров.

Хальдрим, не отпуская моей талии и не разрывая взгляда, тихо, очень тихо, чтобы услышала только я одна сквозь весь рёв этого зала, сказал:

— Идём, Гайлина. В покои. Сейчас же.

Голос у него прозвучал ниже обычного, и в этой низкой ноте было столько неприкрытого, тёплого, голодного и одновременно бережного, что я едва снова не поеряла равновесие.

— Хальдрим…

— Я не могу больше ждать, Гайлина.

Это было сказано просто. Без позы. Без нажима. Так говорят то, что, видимо, уже давно держали в себе.

Я изо всех оставшихся сил сделала вид, как пытаюсь разобрать, что у него на лице написано.

— Хальдрим Стормольф, — сказала я негромко, — а тебе не кажется, что в тебе сейчас говорит хмельной мёд?

— Кажется, — он вулыбнулся одним уголком губ. — Но если хмельной мёд развязал мне язык — то это ещё не значит, Гайлина, что я говорю что-то, чего не думал бы трезвым. Идём.

Я тихо выдохнула.

В этот вечер во мне всё, кажется, окончательно сложилось — и моя усталость, и моя нежность к нему, и моя глупая женская память о прошлой жизни, в которой я тоже когда-то любила, и моя радость от того, что у меня, оказывается, ещё может что-то такое кольнуть внутри, — и это всё сейчас просило меня просто положить голову ему на плечо, согласиться и пойти. Но во мне ещё жило и то лёгкое, упрямое сопротивление, без которого я не была бы собой.

— Хорошо. Ты иди первый, Хальдрим. А я… мне нужно немного времени. Я хочу прийти к тебе… другой.

— Какой это другой?

— Свежей. — Я посмотрела ему в глаза. — Я весь день была в работе и в дыму. Я хочу прийти к тебе чистой. Дай мне немного времени. Хорошо?

Он внимательно посмотрел на меня. Лицо его сейчас, при свете очагов, было совсем расслабленным, и в глазах стояло что-то совершенно мальчишеское — нетерпеливое, светлое и ждущее. Если бы я не знала, что передо мной грозный конунг Нордхальма, не один десяток раз снимавший с плеч чужие головы, я бы подумала, что имею дело с ухажёром куда менее суровым.

— Четверть часа, — повторил он, как будто это слово ему нужно было повторить вслух, чтобы запомнить.

— Не больше. Обещаю.

— Хорошо. — Он медленно отпустил мою спину, оставив мою ладонь в своей до последнего, словно ему было трудно её выпустить. — Хорошо, Гайлина. Только…

— Что?

Он наклонился к самому моему уху и сказал шёпотом, и в этом шёпоте была улыбка:

— Только, пожалуйста… поторопись. Мне невыносимо будет тебя ждать.

Он пошёл к выходу из зала. Я постояла, провожая его взглядом. Походка у него была чуть-чуть, едва-едва, покачивающейся, какая бывает у мужчины, когда четыре рога мёда уже сделали своё дело, но не уронили его на лавку, а лишь сняли с него последнюю броню, под которой прячется обычный, живой человек. Хальдрим скрылся за тяжёлой дубовой дверью.

А я ещё минуту постояла в зале. А затем вышла другой дверью, что вела на улицу.

В банной пристройке в этот час было пусто. Я закрыла за собой дверь, набросила петлю на крюк, чтобы никто не вошёл, и осталась одна — в небольшой, тёплой, пахнущей запаренным веником темноте, освещённой только одним сальным светильником .

Разделась быстро, не позволяя себе медлить, чтобы не дать собственному разуму остыть. Вода в большой кадке оказалась, на моё счастье, ещё тёплой. Я зачерпнула ладонями, плеснула себе на плечи, на грудь, провела по шее, по ключицам, по животу. Это было, конечно, не то, что я понимала под словом «помыться», — никаких длительных нежностей и ароматных пен у меня тут не было, — но это всё-таки была вода, и она была чистой, и она сняла с моей кожи прижившуюся за день усталость, дымную пыль большой залы, неуловимый запах масляных светильников. Обтёрлась плотным куском льна.

Снова, уже спешно, натянула на себя платье. Подобрала растрепавшиеся в танце волосы наверх, заколола простой костяной шпилькой. На щеках у меня всё ещё теплел румянец — от пляски ли, от мёда ли, от моих мыслей ли — и я не пыталась его прогнать.

Вышла из пристройки. Тихо прошла по полутёмному коридору, осторожно ступая, чтобы никто из проходящих слуг меня не заметил. Сердце у меня билось так, что я слышала каждое его движение в собственных висках. Я была сейчас одновременно счастлива и напугана, как бывает перед первой ночью с мужчиной, к которому ты долго шла и которого, оказывается, всё-таки выбрала.

У двери в наши покои я остановилась. Перевела дыхание. Зажгла от настенного коридорного светильника свою маленькую сальную плошку с фитилём, чтобы войти со светом. Толкнула дверь — медленно, осторожно.

Внутри было темно. Только в очаге догорали красноватые угли, и от них в комнате стоял тёплый, тихий полусвет. Кровать была у дальней стены. У изножья, на своём обычном месте, должен был спать Исульф. Но Исульфа в этот вечер не было. Наверное пошёл охотиться.

Я подняла плошку повыше — и шагнула.

Свет от моей плошки ровным, золотистым кругом упал на постель.

И в первый, в самый первый, самый страшный миг я ничего не поняла.

Просто увидела две фигуры. Увидела Хальдрима, лежащего на спине, и его широкие, обнажённые плечи на постели. Увидела тонкие, обнажённые женские руки, упёршиеся ладонями ему в грудь. Увидела зарево красных, ещё не до конца распущенных, волос. Увидела изгиб спины в одной только тонкой, опущенной с одного плеча сорочке.

Я остановилась на пороге и не могла ни сделать шаг вперёд, ни закричать, ни уйти. Плошка дрожала у меня в руке так, что от её пламени по стенам бегали мелкие пляшущие тени.

Виндис подняла голову. Свет упал ей в лицо. И оно на секунду застыло — испуганное и одновременно торжествующее, и торжества в нём яявно было намного больше, чем в испуга, — а затем Виндис нарочито, медленно, будто только что обнаружив моё присутствие, спустила сорочку с другого плеча.

— О, — сказала она тихо. — Гайлина. Хочешь посмотреть?

В эту же секунду Хальдрим резко открыл глаза.

— Что?.. Что это?.. Это...

Он рывком сел на кровати, скинул с себя Виндисс вперёд, на простыни. И на одно бесконечно долгое мгновение замер, ещё до конца не понимая, где он и что с ним.

— Что за… — пробормотал он, обводя взглядом сначала Виндис, потом меня, потом снова Виндис. — Виндис?!.. Ты что творишь, тварь?! — раздался его рёв.