— К психотерапевту я бы тебя отправил, — ответил я. — Тебе нужен человек, который умеет работать с тревогой, тут с кондачка одним нашим разговором не обойтись. А как на это посмотрит опека, спроси у Наиля. Он в этих вещах прошареннее, чем я. Тогда и жалобы твои никому пересказывать не придется.

— Спрошу Наиля, — подумав, кивнула она. — А пока что делать?

— А пока обследуемся и займемся твоим сном, — сказал я. — Я напишу направления на кровь и на кардиограмму, по кишечнику тоже проверим что положено. И, если ты согласна, объясню Венере Эдуардовне, какие результаты мне прислать.

— А она не решит, что я опять пью?

— Я скажу ей, что осмотрел тебя и следов алкоголя не нашел, — ответил я. — И что тебя беспокоят живот и сердце. А про Борьку она узнает ровно столько, сколько ты сама расскажешь.

Райка помялась, потом кивнула.

— Про Борьку пока не буду говорить, — решила она. — А анализы сдам.

Система показала мне больше, чем тонометр и осмотр, но наблюдать Райку в Чукше предстояло Венере, и ей требовались результаты анализов, а не мои слова.

— И запомни, Рая, — сказал я. — Увидишь кровь, заболит сильно и не так, как всегда, или потемнеет в глазах — сразу ко мне или к Венере. А если вместе с сердцебиением заболит в груди или начнешь задыхаться, вызывай скорую. Не все можно списывать на нервы.

— А таблетки дашь какие-нибудь? — спросила Райка.

— Понадобятся — подберем, — ответил я. — Есть лекарства, которые унимают и тревогу, и эту лишнюю чувствительность. Только чужое успокоительное не бери: у тебя печень, и порошок ты пила, это надо учитывать. А кое-что можно попробовать уже сейчас. Когда ночью накатывает страх, что ты делаешь?

— Ругаю себя, — сказала она. — Говорю себе: дура, прекрати, нельзя тебе бояться, у тебя испытательный срок. А днем полы мою, это отвлекает как-то.

— И как, уходит страх?

— Если честно… — задумалась она. — Нет, только хуже делается.

— Потому что ты еще и ругаешь себя за то, что испугалась, — сказал я. — Попробуем без этого. Представь море. Идет большая волна, а ты стоишь на доске и…

— На доске на море? — фыркнула Райка. — Я, ага. Сергей, ты меня ни с кем не путаешь?

Я понял, что серфера из нее не выйдет, и зашел с другой стороны.

— Хорошо, без моря, — сказал я. — Ты Борьку рожала. Схватку помнишь?

— Такое забудешь, — буркнула она.

— Она приходит сама и тебя не спрашивает. Растет, растет, кажется, что сейчас разорвет, а потом отпускает. Ты хоть одну остановила?

— Ее остановишь…

— А что ты делала?

— Дышала, — ответила Райка. — Акушерка орала: дыши, мать, не зажимайся, а то хуже будет.

— Со страхом попробуй так же, — сказал я. — Он тоже идет волной: накатил, дошел до верха и схлынул. Заметила, что началось, — сядь и дыши как обычно, воздух не хватай. Не требуй от себя сразу успокоиться, а смотри, как он растет и как отпускает.

— И отпустит? — спросила она.

— Отпустит, вечно ни одна схватка не длилась, — ответил я. — Только я не обещаю, что сразу. Я тебя пока учу просто пережидать его, а не воевать с ним.

— Так бы сразу и сказал, — проворчала Райка. — А то доска какая-то, серфинг. Я тебе что, спасатели Малибу?

— А ты от моря не зарекайся. Борьке было бы полезно туда следующим летом. Да и тебе тоже, — сказал я и спросил: — А пока страх накатывает, какие мысли приходят?

— Что Борьку не отдадут. Что заболею и выгонят. Что прокляла меня Пелагея и всю жизнь мне теперь так маяться.

— И каждая кажется правдой?

— А как не поверить? — удивилась она и вздохнула. — Я же это сама думаю.

— Представь, что к тебе пришел гость и все это говорит, — предложил я. — Выслушать ты его можешь, но соглашаться с каждым словом вовсе не обязана. С собственной мыслью тоже так можно: услышать и спросить себя, с чего ты это взяла.

Райка подумала.

— Как Пивасик, что ли? — спросила она. — Тот тоже орет что в голову взбредет, и про деньги, и матом. Борька под его крики стишки учил.

Сравнение было лучше моего гостя и уж точно лучше доски для серфинга.

— Именно, — согласился я. — Если Пивасик велит тебе бежать за деньгами, ты же не побежишь только потому, что он громче всех кричит.

— Еще чего, попугая слушаться, — насмешливо фыркнула Райка. — А злость куда девать? Знаешь, какая я на Полину злая. И на себя. И на Витьку, чтоб ему пусто было. Держу ее в себе, зажимаю, а она как пар в кастрюле.

— Злиться можно, Рая, — сказал я. — Тем более тебе есть из-за чего.

— А орать нельзя?

— На Борьку нельзя, — согласился я. — Но сама злость кричать тебя не заставляет. Представь лошадь в тесном стойле: чем теснее, тем сильнее она бьется. А выпусти ее в поле, и ей сразу хватит места. Вот и ты не заталкивай злость обратно, дай ей место. Сердиться можно и при этом решать, что делать дальше.

— У меня вместо поля полы, — вздохнула Райка. — Я, как разозлюсь, сразу полы мою. В амбулатории препараторскую до дыр протерла.

— И легче после этого?

— Пока мою, вроде да, — призналась она. — А вот как закончу, сяду, и опять всякое лезет в голову.

— Тогда дело не в грязном полу, — сказал я. — Мыть его можно, а драить до упаду незачем. Сесть, поесть и отдохнуть можно и сердитой.

Она улыбнулась, но тут же снова потянулась к тетрадке.

— А есть такое, что и не вымоешь, — сказала она. — Я на него накричала, Сергей. На Борьку. Знаешь почему? Он мне такой говорит: «Я здесь хочу жить». Представляешь? У Полины, значит. А я ему: «Мать тебе, выходит, не нужна?» Пятилетнему! Вечером помирились конечно, но я с тех пор, как вспомню, так хоть сквозь землю. Я потому и хотела его сразу забрать. Чтоб больше такого не слышать.

Она взялась рукой за горло, щеки ее от возмущения и стыда заалели. Эмпатический модуль показал всплеск страха.

— Вот сейчас и попробуем, — сказал я. — Обопрись ногами о пол и дыши как обычно, воздух не хватай.

Часто дышавшая Райка поставила ступни ровно и уставилась на свои ботинки. Я подождал, пока она перестанет сглатывать.

— Что сейчас чувствуешь? — спросил я.

— Стыдно, — медленно ответила она, прислушиваясь к себе. — И страшно.

— Ты в кабинете, мы с тобой разговариваем, и Борьку у тебя сейчас никто из рук не вырывает.

Она еще посидела, потом убрала руку от горла.

— Действительно полегче, — удивленно сказала Райка и сглотнула слюну. Затем улыбнулась.

Я еще раз запросил диагностику.

Диагностика завершена.

Динамика (сравнение с предыдущей диагностикой, интервал 30 минут):

— ЧСС: 104 → 88.

— Острая реакция на стресс: ослабевает.

— А вечером вы с ним о чем договорились? — спросил я.

— Что я не стану его хватать и увозить, — ответила Райка. — Буду работать, дом подготовлю, а потом вместе решим. А он говорит: «Мам, а если я хочу и у тебя жить, и здесь?» Я сказала, что будем думать.

— Он ведь тебе не сказал, что ты ему не нужна, — заметил я.

— Я теперь понимаю, — тихо ответила она. — А тогда как услышала, что хочет у Полины остаться…

— У него там люди, которых он полюбил, и тебя он тоже любит, причем больше всех, — сказал я. — Ему не надо выбирать, кого из вас обидеть, чтобы остальным было хорошо.

Райка провела пальцем по краю тетрадки.

— А мне куда теперь с этим стыдом? — спросила она.

— Через него придется пройти, Рая, как через туннель, — ответил я. — Там темно и хочется повернуть назад, а выход только впереди. Вы уже помирились, и ты пообещала ему, что решать будете вместе. Вот и выполняй это обещание, даже когда опять станет больно и обидно.

— То есть молчать, если он опять скажет, что хочет у Полины?

— Говорить можно, только не орать, а говорить спокойно, что сильно по нему скучаешь, что хочешь жить с ним, — ответил я. — Нельзя требовать, чтобы он тебя за это утешал. Он ребенок, Рая, а ты взрослая.