Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 108, АД 100/62, ЧДД 24.

Аномалий не выявлено.

Динамика (сравнение с предыдущей диагностикой, интервал 9 дней): ЧСС 88 → 108; температура 36,5 → 36,7 °C. Показатели в пределах возрастной нормы; учащение пульса и дыхания на фоне эмоционального напряжения.

Передо мной сидел здоровый напряженный ребенок, и это я бы увидел и без Системы. А вот что он сейчас переживает, глазами было не разобрать, и я включил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Богачев Борис, 5 лет.

Доминирующие состояния:

— Стыд (68%).

— Облегчение (51%).

— Страх ситуативный (24%).

Дополнительные маркеры:

— Покраснение ушных раковин.

— Напряжение кистей рук.

— Учащенное дыхание.

Он больше стыдился, чем боялся. Но чего?

— Боря, — сказал я, — хорошо, что ты не испугался и все записал. Но почему ты не позвал Полину или Прохора Евграфовича? Ты ведь один у окна стоял.

Борька пожал плечами и некоторое время смотрел на тетрадку.

— Боялся, что они опять испугаются, — сказал он наконец и покосился на мать. — Из-за этого голоса мама плачет и потом не спит. А тетя Полина даже хотела сжечь рог! А Прохор Евграфович ругается сам на себя. Я думал, сначала запишу, чтобы они сами услышали, и тогда расскажу. А на телефоне только я. Кроме того, я был не один. Со мной был Валера.

При звуках своего имени, Валера пошевелил ушами.

Прохор Евграфович у двери ругнулся на себя еще раз, уже вслух, и Полина на него шикнула.

Я взял тетрадку и открыл. Первую страницу, разделенную карандашом пополам, с двумя столбиками под заголовками «мама» и «тетя па́лина», я перевернул сразу, прочитав только заголовки: это было написано не для меня. Дальше шли две страницы с рисунками и печатными буквами, с ошибками в имени «Пелагея», опыт номер один и опыт номер два, и в конце второго: «Это не пи́лагея». Следом другим нажимом было дописано: «Наверное». На этом записи кончались.

— Ты правильно сделал, что все записал, — похвалил пацана я и закрыл тетрадку. — Ты указал, когда слышал голос и кто был рядом. Нам это пригодится. Можно, я возьму тетрадь?

— Насовсем? — спросил Борька.

— На время, — ответил я. — Я ее прочитаю еще раз, спокойно. И дальше эксперимент будем делать вместе. Только один в сарай больше не ходи. Если услышишь голос, разбуди любого взрослого, кто ближе, и позвони мне. Голос скажет «не буди», а ты буди. Такое для тебя будет от меня задание. Договорились?

— Договорились, — сказал Борька, и уши у него стали обычного цвета.

— Меня буди, — сказал Прохор Евграфович. — Я ничего не боюсь, Борюсик!

— Я знаю, — серьезно ответил Борька.

Потом я развернул сверток. Внутри был тот самый окаменевший рог и записка: «Хочешь увидеть, где таких много, спроси у бабушки». То, о чем мне рассказывал Борька.

Я взял рог в руки. Он оказался тяжелым и холодным, с отполированным основанием. Я посмотрел на него талантом.

Окаменевший рог

Основа: фосфат кальция (гидроксиапатит) костной ткани, масса около 1,2 кг. Поры заполнены карбонатом кальция (кальцит) и кремнеземом. Органических остатков не обнаружено.

Взаимодействие с организмом носителя: при контакте с кожей отсутствует. Токсичных примесей не обнаружено.

Кость, ставшая камнем. Талант сказал мне, из чего эта вещь, и ничего о том, кто ее принес и зачем. Рог я положил на край стола, записку сложил и убрал в карман. Единственное, что в этом свертке говорило само за себя, — это бумажка: кто-то знал, что пятилетний ребенок бредит динозаврами и всем доисторическим, и попробовал его этим зацепить. А «бабушкой», к которой его отсылали, в этом доме, скорее всего, назвали бы Пелагею… Да уж.

— Значит, так, — сказал я. — Голос, который слышит Борька, сам говорит, что он не Пелагея. Это ничего не значит: я бы тоже так сказал на его месте. Кто это, мы не знаем. Что ему нужно, тоже. Но он знает про Степку и знает, что Боря хочет узнать про отца. А тот, кто прислал рог, знал про динозавров. Тот и другой могут оказаться одним человеком, а могут и нет…

В общем, ничего больше этого выяснить сейчас было нельзя, хотя все, понятно, заохали и начали гадать, кто мог сливать Пелагее информацию. Я отслеживал их реакции эмпатическим модулем — вряд ли кто-то из присутствующих. Но, зная мистические возможности бабки, я понимал, что ей не обязательно иметь в наших рядах крота, чтобы узнать про Борькины увлечения.

Когда я со всеми попрощался, Райка вышла меня проводить. В сенях было холодно, и мы остановились у самой двери.

— Кстати, про отца Борьки, — сказал я. — Он ведь по отчеству Иванович, и фамилия твоя. То есть отец не Витек?

Райка молчала, перебирая пальцами пуговицу застегнутого пальто.

— Не Витек, — наконец тихо сказала она. — Ванька. Только расскажу об этом, Сергей, не здесь и не сейчас.

— Но Борька считает отцом Витька?

— Э… да.

— Тогда подумай, Райка, откуда пятилетний мальчик вдруг узнал, что у него есть и другой папа? И, если Борька ничего не придумал, откуда тот, за стеклом, знал, что мальчик хочет узнать про отца?

Когда я сел в машину, мне позвонил Карасев. Недоумевая, я ответил:

— Слушаю вас, Филипп Петрович.

— Сергей Николаевич, слушай внимательно: ко мне обратилась Пелагея, — сообщил Карасев. — Она хочет с тобой пообщаться наедине. Срочно. Я ей сказал, что Борьку ей не отдадут. Она хочет от вас это услышать.

— У нее амнезия? Я же уже лично ей это говорил.

— И все же, Сергей… — надавил Карасев. — Это важно. Встреться с ней, пожалуйста.

— На ночь глядя?

— Старухи испугался? — подначил меня Карасев.

— Черт с ней. Только встречаться будем у дороги, не в лесу. И вы побудьте рядом.

Филипп предложил навес на краю Кужнура. Я попросил включить там свет и, прежде чем ехать туда, завернул к деду Элаю. После рассказа Борьки опять откладывать этот разговор не хотелось. Голос у окна мог принадлежать кому угодно, но Пелагея за мальчиком уже приходила и отступать, видимо, не собиралась. Пора было заканчивать эту историю.

Дед Элай впустил меня, выслушал и покачал головой.

— Не ходи к ней, доктор, — сказал он. — Пускай Филипп сам с ней говорит.

— А до каких пор Борьку взаперти держать? — спросил я. — Вы говорили, знаете способ против нее. Я сегодня с ней встречусь. Помогите мне хотя бы не идти вслепую.

Он помолчал, потом прикрыл дверь в комнату.

— Под левой рукой у овды слабое место, — сказал Элай. — Старики рассказывали, охотник сетью ее поймал и так удержал. Только не думай, что Пелагея даст к себе подобраться. И овда ли она, я тебе не скажу.

— Значит, это предание? — уточнил я.

— Предание, — подтвердил он. — Другого способа я не знаю.

Вздохнув, я поехал к Гришке Рыжему. За рыболовной сетью. Чтобы поймать овду.

Чего не сделаешь ради науки.

К навесу на краю Кужнура Пелагея пришла уже затемно. Пока шла по своей улице мимо колодца, ни одного человека не встретила. Филипп постарался. Он и звонить Епиходову сперва не хотел, все твердил про мать, про крестины. Но передать ее слова согласился: пусть доктор приедет и сам скажет, зачем мешает ей забрать мальчика. Доктор велел выбрать место поближе к дороге и подождать его. Ну, она подождала.

Борька был ее. Не по крови. Кровь тут ни при чем, в Райкиной породе одна гниль. В Борьке был дар, которым он еще не умел пользоваться. Разглядеть его она сумела и потому давно уже считала мальчика своим.

Такое было когда-то и в ней, пока мать не отвела ее, девчонку, к той, что жила за Кужнуром, у самого леса. Пелагея сама попросилась в ученицы. Ей хотелось уметь лечить, чтобы не стоять беспомощно у чужой постели. Мать согласилась оставить ее у старухи, а о цене этой науки никто из них не спросил.