— Протокол операции вы читали?

— Я его не видела. Бабушке дали выписку, там написано, что сделали операцию и зашили. Я ее в папку положила.

Выписку писал я сам: диагноз, операция, рекомендации. Что эрозий было три и что две я не трогал, осталось в протоколе операции, а протокол лежит в истории болезни в моркинской больнице. Проверять ее рассказ дальше было незачем, сон оказался вещим.

— А когда вам сказали, — спросил я, — что, мол, я безбилетник в этом мире? Это было тогда же?

— Нет, — мотнула головой Айгуль. — Тоже приснилось, но уже в ночь перед выпиской. Та же операционная, те же три ранки, и я во сне уже знала, что это повтор. А голос говорил больше. Что вы ехали без билета. Что срок у вас вышел, и у головы, и у тела. Что бабушкин срок не вышел, а ее все равно хотели вытащить из этого мира, но вы им не дали. Что это была проверка и вы ее прошли, и теперь можно. Я проснулась и до утра повторяла, чтобы не забыть. А на выписке вам сказала. Про голову и тело я сама не понимаю до сих пор, Сергей Николаевич. Я передала, как слышала.

Про голову и тело я понимал лучше нее, вот только объяснять не собирался.

— А контролеры? — спросил я. — Вы тогда сказали: вроде контролеров в автобусе.

— Это я сама сказала, — ответила Айгуль и покраснела снова. — Чтобы вам понятнее было. Голос про автобус ничего не говорил, он просто сказал, что вы без билета. А кто проверяет, я не знаю. Бабушка говорит: хозяева. У каждого места свой хозяин, и кто ему чужой, тот и безбилетник. Я вам тогда потому и сказала, что вы не поверите, я ведь и сама не знала, верить или нет. Передала, потому что велено было и потому что сон повторился. А то, что про ранки во сне правду увидела, я узнала только сейчас. От вас.

— Вы сказали, что мне «теперь можно», что это значит? — спросил я. — Как вы это поняли?

— Что вам нельзя было здесь оставаться, а теперь можно. Я так поняла. Можно ехать дальше. Что ваше, то уже ваше, Сергей Николаевич. Больше ничего не говорили. Ни сколько, ни как. Ни что вас кто-то будет беречь. Я бы запомнила.

Я тоже так понял. Мне позволено жить дальше. Ничего больше.

Да, тогда, когда на повороте к санаторию нас остановили пятеро с ножами и монтировкой, появились какие-то безликие фигуры из леса. Вот только они постояли между соснами и растаяли, и выручил меня боевой модуль Системы, а не какие-то хозяева этого мира. Да и под лед на Слепом озере меня утащило уже с «билетом» в кармане, и вытащили меня оттуда аварийный режим и мужики.

Короче говоря, этот «билет» давал мне только одно: что я здесь не зайцем.

Легче мне от этого не стало. Яснее стало, это да.

Я залпом допил чай.

— И последнее, Айгуль, — сказал я. — Раз уж мы о таком заговорили. Недавно случилась со мной странная история. В общем, в декабре я провалился под лед на Слепом озере. Там есть одна лунка, на нее жерлицу ставили. Вода в ней светилась синим. Не отражала, а светилась изнутри, и снег вокруг был голубой. Я стал тянуть леску, а на ней сидел сом, такой, что мужики его в лунку протащить не смогли, лед под нами треснул, петля лески захлестнула мне ногу, и он утащил меня под воду. И там, когда меня затянуло ко дну, я этот синий свет видел снизу, из глубины. Моргнул, и его не стало. Что это, по-вашему, было?

Про сома и про то, что я побывал под водой, Айгуль, по лицу было видно, слышала впервые. А вот лунку она узнала, это я тоже видел.

— Это ключ, — задумчиво сказала она. — Подземный. У нас говорят, что там вода чужая. Не озерная, из-под земли, и хозяин у нее другой. Граница так и видна, синим. Кто рядом оказался случайно, тому ничего: отойди и не возвращайся. А кто сам пришел и воду ту тронул, тот уже в гостях без приглашения. — Она чуть улыбнулась, впервые за разговор. — Вас, судя по вашему же рассказу, не приглашали. Вас туда сом утащил.

— Верно, — согласился я. — Я, признаться, вообще в ту ночь тонуть не собирался. Но уж больно странностей много. Что там случилось, как думаете, Айгуль?

— Я водяного не спрашивала, Сергей Николаевич, и могу с уверенностью сказать только то, что сама слышала от бабушки, а она — от своей бабушки Прасковьи. Так что повторю: приглашения у вас не было, явились вы туда без спросу.

— Странно все это как-то. Со мной были и другие мужики, включая московского профессора, а затянуло именно меня.

— Другие были местные, свои. А профессор, видимо, случайно. Кто пошел жерлицу проверять?

И тут я вспомнил, что пошел ее проверять именно я. То есть целенаправленно шел, причем именно на Синюю лунку.

— Ладно, а Глухое озеро? — спросил я. — Мне покойная Евдокия из Чукши велела туда не соваться.

— Про Глухое вам правильно сказали, — ответила Айгуль. — Это заповедное озеро, охраняется государством. Больше мне добавить нечего.

Я и не собирался. Спрашивая про озера, я ждал, что услышу что-нибудь интригующее: что надо вернуться, посмотреть, нырнуть… Ничего такого не было.

Был подземный ключ, граница чужой воды, которую я увидел случайно, и совет отойти. Для врача такой ответ был даже привычным: диагноз поставлен, лечение не требуется, наблюдение не показано. Больше я на эти озера не поеду, ни на Слепое, ни тем более на Глухое. Генка в машине рассказывал про того же хозяина, что и бабушка Прасковья, но кто он такой и кто говорил с Айгуль во сне, я так и не узнал. Что ж, буду разбираться.

Тем временем вернулась со двора с пустым ведром Настасья Прохоровна. Посмотрев на нас, она ворчливо сказала, что я какой-то слишком бледный и что мне с собой положат пирога. И что мне самому не помешало бы железо проверить.

Я не стал спорить, написал ей на листке, какое железо купить и как пить, и поднялся. На прощание она ткнула меня пальцем в грудь:

— А вы, доктор, тоже процеживайте. Не травы, а все эти разговоры. Некоторые вещи лучше не знать.

Хмыкнув, я пообещал «процеживать». То есть, говоря по-простому, фильтровать базар.

Из Кужнура я выехал засветло и по сторонам опять не смотрел.

Вернуться в санаторий я успел к ужину. Вернее, почти успел. Тетя Нина накрыла на кухне, многие уже отужинали, но старики остались: Арсений Лукич Чепайкин и Алена Петровна.

Тетя Нина скептически осмотрела со всех сторон пирог Настасьи Прохоровны, который я внес с мороза, и только потом недовольно спросила, чьих он рук.

— Из Кужнура привез, — сказал я, разматывая шарф. — От пациентки. Я ее в декабре оперировал, а сегодня заехал посмотреть.

— Так вот где у тебя были дела, — уже более снисходительно хмыкнула тетя Нина и начала нарезать пирог на всех. — Садись, Джимми, тебе первому, раз ты его заработал.

Пирог оказался с картошкой и грибами; я по привычке проверил его взглядом, но ничего, кроме картошки, грибов и теста на сметане, в нем не было.

Когда я поел, тетя Нина вытащила из кармана фартука тетрадку и карандаш.

— Начало февраля на дворе, — сказала она так категорично, что я на всякий случай начал рыться в памяти, не забыл ли чего. — А я не знаю, ни сколько гостей, ни где гулять. В столовой у нас сорок человек сядут, если столы сдвинуть. Но сколько гостей будет? Сорок или двадцать? Или сто?

— Каких гостей, тетя Нина? В честь чего?

— Как каких? — возмутилась она. — На свадьбе Елисея и Венеры!

— Так спроси у них, теть Нин, — сказал я.

— Спрашивала, бесполезно, потому вот и спрашиваю у тебя, — ответила тетя Нина. — Елисей на мои вопросы отвечает «как Венера скажет», а Венера отвечает, что они еще не решили. Это у них с Крещения продолжается. Куда дальше тянуть-то?

— А музыка? — оживившись, спросил Чепайкин. — Свадьба без музыки — поминки. Я могу взять на себя. И песни, если найдутся желающие. Нам с тобой, Нинуля, тоже ведь скоро свадьбу играть, так хоть отрепетируем на чужой.

— Ты, Арсюша, сначала сетки на окна сделай, — отрезала тетя Нина, покосившись на летающую над столом муху. Возможно, ту же самую. — А потом будешь на баяне играть.