Пелагея делала что-то, что невозможно было описать медицинскими терминами. Такое впечатление, что она невидимыми глазу нитями одновременно работала с речью, координацией и восприятием Виктора, словно лепила его из теста. А я наблюдал за этим всем через Систему и впервые видел изменения, которые не укладывались в привычные мне физиологические модели.

Например, Пелагея предложила Виктору поднять левую руку. Он старался так, что капли пота стекали у него по виску, хотя в сенях было довольно прохладно. Он дернулся первый раз. Второй. Третий. Но ничего не получалось. Спастика в его левой руке то отпускала, то снова сводила мышцы, волнами, без всякого миорелаксанта, и Система показывала мне каждую такую волну, но объяснить ее не могла.

Тогда Пелагея достала из кармана фартука маленькую резную деревянную фигурку — не то куколку, не то какую-то птичку, видимо, из марийской мифологии — и положила перед ним.

— Возьми, — тихо и очень твердо скомандовала она.

Виктор потянулся к этой куколке, рука его сильно-сильно дрожала. Я уже хотел было помочь, но Пелагея остановила меня:

— Не трогай, пусть сам. А ты смотри и учись.

— Но у него сейчас спазм.

— Я знаю! — неприязненно отрезала она.

— Ему же больно, — попытался вступиться за Виктора я.

— И это я знаю.

— Тогда почему ты не прекращаешь? — раздраженно спросил я.

Пелагея посмотрела на меня и прищурилась:

— Потому что он сам еще не сказал «хватит».

Я обратился к Виктору:

— Витя, тебе больно?

Он кивнул.

— Ты хочешь остановиться?

Он отрицательно покачал головой.

Ну что ж, значит, продолжаем. После длинной паузы Виктор внезапно резко подался вперед и цапнул фигурку. После наших занятий он стал заметно увереннее удерживать предметы. Но чтобы сам потянулся и взял — такого я у него еще не видел. Семен, сидевший тут же, тихо заплакал. Пелагея насмешливо хмыкнула:

— Ишь ты, деревяшку он взял, а ты уже ревешь. Погоди, отец, дальше-то что будет.

Она перевела триумфальный взгляд на меня и сказала:

— Теперь ты понял, йот еҥ?

Я посмотрел на нее в изумлении.

— Я потому и позвала тебя, йот еҥ, чтобы ты посмотрел, как я с ним работаю. А то знаю я тебя: всю ночь спать не будешь, думая, что я ему сердце вырвала и сожрала.

Она довольно зашлась мелким, хекающим смехом. А мне стало неудобно.

— Спасибо, — поблагодарил я, покраснев.

— Теперь можешь идти спокойно заниматься своими делами. Завтра утром к десяти приезжай, — велела она. — Еще больше удивишься.

Я вышел из ее дома, оставив там Виктора и Семена. Прохор Евграфович вышел следом и уехал к себе в санаторий.

А я крепко задумался. Эх, если бы методы Пелагеи да соединить с современной медициной! Это же чего можно добиться!

По дороге в Морки я попытался через Систему разложить ее работу по полочкам, но вводных было слишком мало, так что ничего путного из анализа не вышло. Но ничего, завтра поеду забирать Виктора и, может, еще что-то увижу. Было бы интересно хоть что-то у нее перенять. Понимал я, конечно, что ее дара у меня нет, но зато у меня есть опыт, академическое образование и Система. Так что как-нибудь я с этими бабушкиными методиками разберусь.

С этими мыслями я и подъехал к дому Полины.

Борька при виде моей машины радостно выскочил из дома, а за ним, брезгливо поджимая лапы на снегу, скакал Валера. Я подхватил суслика на руки и спросил, обняв крестника:

— Ну, как дела, Борька?

Он принялся рассказывать, как рисовал ужасного динозавра и сколько новых стишков они с Пивасиком разучили. Я засмеялся и сказал:

— Пора мне уже забирать своих сусликов домой.

— А как же я? — расстроился Борька.

А я задумался. Ну ведь действительно, ребенок уже к ним привык. Но вместе с тем это мои питомцы, и меня они любят больше. Значит, нужно что-то с этим придумать.

— А у меня для тебя сюрприз будет скоро, — с таинственным видом сказал я.

У Борьки глаза аж засветились в предвкушении чего-то интересного.

— Что за сюрприз? — с подозрением спросил он.

— А вот потом увидишь, — сказал я, мучительно раздумывая, что же взамен подсунуть Борьке.

Перед тем как войти в дом, я спросил:

— Тетя Полина дома?

— Да, она на кухне картошку жарит, — сказал Борька.

Мы вошли. В доме вкусно пахло картошкой со шкварками и луком. Полина, услышав, что это я, выскочила, вытирая руки о передник.

— О, Сергей Николаевич, — обрадовалась она. — Привет, привет. Иди в гостиную и жди, через пять минут я картошку дожарю и будем кушать.

— Постой, — покачал головой я. — Я буквально на минутку, надо поговорить. А ужинать я буду у себя в санатории.

— Ну да, тетя Нина не допустит, чтобы ты пропустил ужин, — засмеялась она. — Ладно. Оля! Оля! — крикнула она. — Глянь там за картошкой, а то я с дядей Сережей разговариваю!

— Хорошо! — закричала ее дочь из другой комнаты. — Дядя Сережа, привет!

— Привет, Оль, — сказал я.

Мы прошли в гостиную. Борьку с Валерой отправили смотреть мультики, и мы остались вдвоем. Я сел на диван, Полина устроилась напротив меня в кресле. Глядя на то, как она похорошела и расцвела, я долго не мог приступить к этому тягостному разговору. Ну вот как одинокой женщине, которая так устала от своего одиночества, вот это все говорить? Но, с другой стороны, я вспомнил Любкин взгляд, как у побитой собаки, и понял, что у каждого своя правда.

И начал с того, что спросил ее:

— Когда в последний раз к тебе заходил Ерофей?

Она вскинула на меня перепуганные глаза, а затем все поняла, вздохнула и ничего не ответила.

— Полина, — сказал я, — скажи правду.

— Да был он. Был, — со вздохом ответила она.

Затем торопливо встала, закрыла дверь в комнату, вернулась и тяжело опустилась обратно в кресло.

— Заходил или ночевал?

Полина мучительно покраснела:

— Сергей Николаевич, это ты к чему?

— К тому, — ответил я, — что я лечу его жену и вижу, чего ей стоит каждый день без спиртного. А насколько мне известно, ты принимаешь у себя ее мужа, и не только за чаем.

Полина покраснела еще гуще:

— А какая кому разница?

— Полина, — сказал я, — я лезть в твою душу не собираюсь, но и молчать тоже не могу.

Полина закусила губу, а потом принялась оправдываться:

— Понимаешь, эта Любка, она такая злобная, много лет пила, постоянно скандалит… не дает Ерофею покоя, — зачастила Полина, и слова вырывались из нее со скоростью пулемета. — Этот Ерофей, он, бедный, так натерпелся. Она мало того, что сама бухает, еще и его на бутылку подсадила. И когда он попал к тебе в санаторий, и ты вылечил его от алкоголизма, он словно проснулся. Ерофей не хочет больше пить, ты понимаешь? Он хочет нормальную жизнь, хочет работать, семью, летом на море. А когда он приходит домой, она на него орет. Она же бухая вечно. Вот что ему, обратно с ней пить, что ли? Он не может больше так жить. Ну как вот с ней можно жить?

Полина частила, частила, пытаясь выложить все разом. Я смотрел на нее и не отвечал ни слова.

— Я его из семьи не уводила! — вспыхнула Полина. — Он сам пришел. Да и потом, Сережа, ну какая там семья, одно название осталось!

— Полина, — тихо сказал я, — семья не перестает быть семьей только потому, что там случилось несчастье.

— Да какое это несчастье, Сережа⁈ — подхватилась Полина с кресла и, заламывая руки, нависла надо мной. — Пойми, Любка сама себе жизнь испортила и теперь портит ее Ерофею! Конченая она!

— Да, испортила, — согласился я. — И у мужа немало крови выпила. Я это все прекрасно знаю. Но ее болезнь не дает тебе права занимать ее место.

— Значит, мне теперь всю жизнь одной сидеть, потому что эта алкашка — его жена?

— Полина, не начинай ты так. Ты вправе искать свое счастье, только не надо его искать в чужом доме, тем более если там есть жена.

— А если Ерофей ее больше не любит⁈ — закричала Полина, но осеклась, испугавшись, что дети услышат, и втянула голову в плечи.